Подонок. Я тебе объявляю войну! (СИ) - Шолохова Елена - Страница 27

Но когда захожу к ней, она так радуется, чуть не плачет. У нее в гостях сидят какие-то бабки, тетки, деды, такие же серые и убогие, как весь их поселок.

— Это мой сыночек, мой Стас, — гордо представляет меня им. Зовет за стол, но я наотрез отказываюсь.

— Мне еще обратно долго ехать.

— А Сонечка что не приехала? — мать с улыбкой водит кончиками пальцев по моим каракулям в открытке. — Так давно ее не видела, два года уже…

— Она сегодня учится, — вру я.

Хотя всё она понимает, просто делает вид, что верит.

— Да, да, — кивает, — учеба — это очень важно. А как она? Здорова? Я всё молюсь за нее… Она такая красавица стала…

— Да, всё у нее хорошо. Мам, я поеду, поздно уже.

— Я провожу!

Мать накидывает какой-то куцый плащ.

— Ну ты куда так? Там холодно… Я ж тебе привез Сонькино пальто. Надень его, оно теплое. Или опять кому-то отдала?

— Не сердись, Стас. Женщине одной отдала… ей нужнее… У нее дом сгорел, представляешь? Всего лишилась! Мы все ей… кто чем мог…

— А сама что, мерзнуть теперь будешь? — бурчу я. — Сказала бы хоть, я бы что-нибудь еще привез. И почему у тебя вечно телефон выключен?

— Да я забываю… Ты такой у меня молодец, — улыбается мать. — Такой стал взрослый. С тобой я спокойна за Сонечку. Ты только береги ее.

Она всегда это повторяет.

— Угу, — обещаю я и целую на прощанье в мокрую щеку. Все-таки плачет…

Домой приезжаю сильно за полночь. Злой, вымотанный, уделанный в грязи с головы до ног. Потому что на выезде из поселка все-таки застрял в луже, размером чуть не с озеро. И два с лишним часа барахтался, пока выбрался, и то какие-то мужики помогли.

Наутро вообще не хочу шевелиться, даже глаза открывать не хочу, не то что идти на занятия. Но с прогулами у нас строго. Пропустить один день — еще куда ни шло, а два подряд — можно нарваться на беседу с директором, который непременно потом доложит отцу.

Мы с Сонькой приходим в класс чуть ли не самые первые. Потом потихоньку подтягиваются наши: Яна с Аллой, Влад, мудила Шаманский.

Меня так плющит после вчерашней поездки, что я на него даже не реагирую. Сижу за партой полуживой, точнее — лежу.

Влад меня дергает:

— Стас, покажи фотку Швабры?

— Отвали, — сонно мычу в ответ. Глаза аж слипаются.

Вполуха слышу, как Сонька нарочито громко смеется с девчонками. Она всегда теперь так при Шаманском. Хочет показать, что ей и без него отлично. Не понимает, глупенькая, что со стороны всё видно.

Ненавижу Шаманского, вспыхивает злая мысль. Мало он, сука, получил.

И тут дверь открывается, и в класс заходит… Гордеева. И сразу с порога стреляет взглядом в меня, типа: ну вот я, и что ты мне сделаешь?

У меня сразу же сна ни в одном глазу. Только сердце дергается.

Какого черта она явилась?

Наши тоже тотчас все смолкают и замирают, глядя на нее. В классе повисает гробовая тишина.

Одна Сонька оборачивается на меня в полной растерянности.

А эта не проходит к своему столу, а почему-то останавливается у учительского, к нам лицом. Несколько секунд длится эта странная сцена. Но затем наши потихоньку отмирают, начинают шептаться, посмеиваться.

— Сегодня у нас урок будет вести Швабра? — спрашивает Яна.

— Эй, Швабра, — выкрикивает Влад, — покажи с****, а мы заценим.

По классу прокатываются смешки. Заливистее всех смеется Сонька. Только мне не до смеха. Сердце как бешеное колотится у самого горла.

Еще и Гордеева эта смотрит только на меня, причем так, словно во лбу дыру прожечь решила. И не сводя с меня взгляда, отвечает ему:

— Сейчас покажу.

Затем поворачивается к плазменной панели на стене над доской и зачем-то устанавливает связь со своим телефоном через блютуз. А спустя миг на экране появляется моя Сонька…

31. Женя

Всю дорогу до гимназии, еду и терзаюсь: запустить в классе видео или просто Смолину переслать, а там уж выдвинуть свои условия?

То мне кажется, что не стоит опускаться до их уровня, то — наоборот: только так с ними и надо!

Меня прямо разрывает изнутри от противоречий. Может, лучше и правда покажу только Стасу? Все-таки это очень личное… Ведь самой же будет стыдно. И мама бы сказала: «Будь выше этого, Женя…».

А с другой — как же я их всех ненавижу, я даже не знала, что могу так ненавидеть. Они ведь берегов совсем не видят, границы дозволенного для них просто не существуют. От безнаказанности совсем одурели.

А какие мерзости и пошлости они писали вчера в чате! Как досадовали, что им не удалось сотворить со мной на вечеринке весь тот ужас, от одной лишь мысли о котором у меня волосы дыбом становятся…

И Смолин, шантажист проклятый, которого я ошибочно считала единственным более-менее нормальным, ничуть не лучше на самом деле. Этот подонок не только подло меня сфоткал, так еще и сестре показал. А сейчас уже наверняка не только сестре, но и своим дружкам.

Вспоминаю, Сонькины унизительные слова из чата и это его, брошенное в спину «У тебя три дня…». И меня тут же заливает жгучим гневом.

Ну уж нет, договариваться с тем, кто наставил на тебя дуло — так себе стратегия. Пусть получат что заслужили! И не просто щелчок по носу, а удар под дых. Пусть знают, что я не шучу!

Накрутив себя до предела, как фурия взбегаю по лестнице, твердо чеканя шаг, прохожу фойе. В гардеробе натыкаюсь на тех самых десятиклассниц, которые отправили меня в мужской душ. Они стоят прямо у порога гардероба и загораживают всем проход. Но уйти не торопятся, лениво снимают с себя свои дорогие пальто, медленно разматывают шарфы, что-то обсуждают между собой, жеманно хихикают. Можно их обойти, как делают дети помладше, протискиваясь по бокам от них, но я иду прямо, напролом, врываюсь между ними так, что они неуклюже отскакивают в стороны.

— Эй! Ты совсем, что ли? — взвизгивает одна.

Я оглядываюсь и с вызовом, хотя больше с наездом, спрашиваю:

— Что?

И она тут же сдувается.

— Ничего, — тихо буркнув, отворачивается к своим подругам, и втроем они отходят подальше.

Сдаю куртку гардеробщице и, пока запал не истлел, устремляюсь в нашу аудиторию.

Первым у нас сегодня математика. И это хорошо, потому что Арсений Сергеевич никогда не приходит раньше звонка. Так что у меня есть три-четыре минуты.

На миг замираю перед дверями класса. Ощущение такое, будто я собралась прыгнуть с парашютом.

Ну всё, Женя, поехали, шепчу себе и решительно захожу в аудиторию.

И сразу же напарываюсь взглядом на Смолина.

В первый миг он кажется каким-то больным, прямо изможденным, но, увидев меня, тут же приободряется. Выпрямляет спину и весь как-то подбирается. И тоже впивается в меня ответным взглядом.

Что ж, тебя ждет сюрприз, мысленно говорю ему я.

Замечаю, что в классе тихо. Такая странная звенящая тишина, как перед грозой.

Я подхожу к столу Арсения Сергеевича. Надо поторопиться, уже скоро звонок.

Достаю сотовый и краем уха слышу, как Алла тихо спрашивает:

— Что со Шваброй? Она какая-то не такая…

И тут же, как по команде «вольно», все оживают.

— Сегодня у нас урок будет вести Швабра? — острит Яна.

— Эй, Швабра, — выкрикивает с места Влад, — покажи ****, а мы заценим.

Все, кроме Смолина, начинают глумливо смеяться. Он же неотрывно смотрит на меня с каким-то напряжением и даже как будто легким изумлением.

Ничего, сейчас твоему изумлению вообще не будет предела.

Я включаю на телефоне блютуз и устанавливаю связь с телевизором. А потом запускаю видео, которое вчера перебросил мне Олег.

— Что это? Сонь, ты, что ли? — со смешком спрашивает Влад.

А затем в аудитории снова воцаряется тишина. Все застывают в немом удивлении. Смолин тоже смотрит на экран и в полном недоумении хмурится. И только Сонино красивое лицо стремительно бледнеет и искажается. Словно ветер покрывает легкой рябью водную гладь.

Глаза ее в ужасе расширяются, губы подергиваются, черты ломаются. А затем ее вдруг сгибает пополам как от удара, она дышит со стоном, с хрипами, всхлипами, будто задыхается от боли.