Подонок. Я тебе объявляю войну! (СИ) - Шолохова Елена - Страница 38

Трогательную встречу прерывает Арсений Сергеевич, который влетает в аудиторию вместе со звонком и велит всем разойтись по местам. Потом выцепляет меня взглядом.

— Жень, подойди.

Я встаю, иду к нему, чувствуя на себе чужой взгляд.

Математик, приобняв за плечи, отводит меня в сторонку и вполголоса говорит:

— Я вчера переговорил с Платоновым насчет твоей мамы… ну, насчет того, что ты не можешь поехать на олимпиаду, а могла бы принести нашей гимназии победу… Словом, всю ситуацию донес до него, а Марк Сергеевич в свою очередь переговорил с директором. Ян Романович всё понял, вошел в положение… У него сейчас свои какие-то проблемы, так что он поручил Платонову всё устроить… И тот уже предварительно договорился.

— Насчет чего? — не понимаю я.

— Насчет реабилитации. В специализированной клинике. Ее возьмут в ближайшие дни, может, даже сегодня-завтра… И все расходы возьмет на себя гимназия, — добавил он со счастливым видом.

— Спасибо, — слегка ошарашенно бормочу я.

— Спасибо в рамочку не повесишь, а вот грамоту за первое место… — шутливо подмигивает он и сжимает мое плечо чуть крепче. — Так что отказ не принимается. На олимпиаду едешь ты. Договорились?

— Ну хорошо.

Я возвращаюсь на место. Довольный Арсений Сергеевич обводит взглядом класс и замечает Смолина.

— Ух ты, какие люди решили вдруг почтить нас своим присутствием, — с усмешкой бросает он.

— Вообще-то Стас в больнице лежал! — тут же возмущается Соня с места. — Только вчера выписали!

— Помолчи, — тихо одергивает ее Смолин.

— А чего он? — шепчет она в ответ.

— Стас, как здоровье? — обращается математик к Смолину. И в его голосе мне по-прежнему чудится насмешка.

Смолин ему не отвечает, но смотрит на него так, словно хочет убить взглядом. Так и не дождавшись ответа, математик снисходительно хмыкает и приступает к уроку. И за все сорок минут больше ни разу не обращается к Смолину, даже не смотрит в его сторону. Словно его тут нет.

Меня же, наоборот, спрашивает через раз и за каждый ответ прямо рассыпается похвалой: Женечка, ты ж моя умница! Отлично! Превосходно!

А мне неловко. И вообще кажется, будто он дразнит Смолина несмотря на то, что «не замечает» его. Не знаю, что между ними происходит. Может, Арсению Сергеевичу обидно за то, что Смолин стал относиться пренебрежительно к его предмету или злится на него за то, что грубил ему тогда на стоянке. А может, у них вообще что-то личное. Но обстановка в аудитории ощутимо накаляется. Под конец и вовсе такое чувство, что сижу на пороховой бочке.

— Женечка, — говорит с улыбкой Арсений Сергеевич за минуту до звонка. — Сможешь сегодня остаться после занятий? Порешаем с тобой задания с прошлой олимпиады. Вместо кружка. Остальных я отпущу, чтобы тебе побольше времени уделить. Ты, Стас, тоже не приходи…

— Я и не собирался, — цедит Смолин, одаривая его убийственным взглядом. Впрочем, математика, по-моему, его злость только забавляет.

А на третьем уроке меня вызывает к себе Платонов и сообщает, что и в самом деле договорился с каким-то очень хорошим реабилитационным центром, куда уже сегодня могут поместить маму. Вручает мне их визитку с адресом.

— До шести надо успеть. И возьмите с собой все выписки, снимки, анализы, в общем, всё. А вот это телефон службы по перевозке лежачих больных. С ними тоже уже созвонились. Счет они выставят нам. Ничего платить не нужно. До скольких у вас сегодня уроки? До двух? Ну, успеешь.

— Как? Уже сегодня? — теряюсь я.

— Да, пока место есть. А надо было вообще сразу после выписки. Что ж ты не сказала мне раньше? Ты же знаешь, Валентина Павловна — мой самый любимый учитель. Я для нее все что угодно. И по поводу денег не волнуйся. Проживание, питание, лечение, мы всё оплатим. Ян Романович дал добро.

Я молча киваю. Если бы он не заливал мне про любимую учительницу, я бы даже искренне поблагодарила. Но после такой фальши прямо ком в горле встал.

С математического кружка я к огромному разочарованию Арсения Сергеевича отпрашиваюсь. Но клятвенно обещаю завтра быть как штык и решать его задачи хоть час, хоть два.

Пока еду домой, ловлю себя на том, что хочется плакать от тоски. Я так скучала по маме, когда она лежала в больнице, так ненавидела приходить в нашу пустую квартиру. И вот опять… Но, как ни крути, реабилитация ей необходима. И каким бы лицемером ни был этот Платонов, все равно спасибо ему за этот шанс. Всю биологию я тайком изучала отзывы про эту клинику и их программы восстановления. Столько обнадеживающих историй прочла, что волей-неволей думаю: а вдруг?

Дома застаю тетю Нелю, мать Дениса. На пару с ней мы уговариваем маму не противиться — она, услышав про клинику, стала отчаянно мотать головой, мол, больше никуда не хочет, никуда не поедет. Но в конце концов сдается. Позволяет себя собрать, одеть, усадить в кровати. Правда, сама украдкой тихонько плачет.

— Мамочка, — приседаю я перед ней на корточки, — это отличная клиника. Там стольких людей после инсульта поставили на ноги! Я читала отзывы… И тебя обязательно поднимут, вот увидишь! А я буду к тебе часто-часто приходить.

Она кивает, соглашается, но в глазах стоят слезы. Только когда к нам поднимаются парни из службы перевозки, мама успокаивается.

41. Женя

И вроде я уже привыкла за месяц жить одна, но эту ночь опять уснуть не могла. Тишина давила. Я терзалась, места себе не находила, так что почти с радостью поехала утром в гимназию — хотя бы на учебу отвлекусь. А еще снова попытаюсь попасть в кабинет директора.

Вчера не вышло. Ян Романович весь день был на месте неотлучно. Хотя вообще-то он редко появляется в гимназии и какими-то короткими набегами. А тут прямо как назло засел.

Зато насчет Смолина я зря опасалась. Он меня так же, как и все остальные, абсолютно не замечает.

Вот и пусть.

На перемене после второго урока встречаю в коридоре Платонова. Он как обычно бегает с деловым видом, суетится, но, завидев меня, приостанавливается на минуту.

— Ну что? Как Валентина Павловна? Разместились там? Всё нормально? Я хотел туда позвонить, но директора сегодня нет. Я за него. Ничего не успеваю. Хоть разорвись… — частит он. — Так что ты сама держи меня в курсе и, если что надо, говори.

— Хорошо, — киваю я, уловив главное: директора сегодня нет.

До обеда я сижу на уроках как на иголках. В буфет на большой перемене не иду. Мчусь к приемной. Открываю дверь, заскакиваю. Но… секретарша сидит на своем месте, что-то печатает.

— Что тебе? — поднимает она на меня равнодушный взгляд.

— Я… я хотела поблагодарить Яна Романовича… за маму… — придумываю на ходу отговорку.

— Он сегодня вряд ли будет, — холодно отвечает она.

Я уже разворачиваюсь к выходу, как в приемную заглядывает женщина в годах. Кажется, она из бухгалтерии.

— Лидочка, мне тут счета надо завизировать. Ян Романович у себя?

— Нет. Это к Платонову. Он сегодня за него.

— Ой… — недовольно морщится она. — Может, я лучше у тебя оставлю документы, а ты передашь?

— Да я сама сейчас уезжаю в департамент. Часа на два. Если вам очень срочно, то лучше все-таки к нему. Если нет — то оставляйте. Вернусь — передам.

С невозмутимым выражением я покидаю приемную, а внутри аж трясет от волнения. Неужели сегодня получится?

Далеко не ухожу. Кручусь поблизости. Минут двадцать, наверное. Потом вижу — выходит секретарша. В пальто, с сумкой, с зонтиком. Прикрывает дверь, но на ключ не запирает. И торопливо, цокая шпильками, проносится мимо.

Оглядываюсь по сторонам — никого. На дрожащих ногах подхожу к приемной, на миг останавливаюсь. Страшно! Ощущение такое, будто я на самое настоящее преступление иду, какое-нибудь ограбление века, не меньше.

Собираюсь с духом, еще раз осматриваюсь и быстро заскакиваю внутрь.