Подонок. Я тебе объявляю войну! (СИ) - Шолохова Елена - Страница 79

А сегодня… сегодня я все-таки спрошу у Стаса про этот злосчастный пакет. Первым делом выслушаю его, а уж потом, может быть, попробую потрясти Яну.

Но Стас сегодня в гимназию не приходит, как и Соня. Лишь отправляет мне сообщение, что его не будет по личным обстоятельствам.

В другой раз я бы обязательно поинтересовалась, что за личные обстоятельства. Но сейчас лишь сухо отвечаю: ок.

«С тобой все в порядке?», — спрашивает он тут же.

«В полном»

«Я тебя люблю»

На это я уже ничего не отвечаю, лишь на секунду зажмуриваюсь, чтобы перестало щипать в глазах, делаю судорожный вдох и убираю телефон.

После уроков меня вылавливает возле подсобного помещения уборщица Марина.

— Я вчера за тебя мыла спортзал и приемную. А сегодня ты за меня помой второй этаж. Так будет по-честному. У меня, знаешь ли, тоже своих забот хватает, чтобы чужую работу на себя взваливать.

— Без проблем, — равнодушно отвечаю я. Но начинаю уборку, как всегда, со спортзала.

На автомате раскладываю спортинвентарь, мою пол, меняю воду. Затем заталкиваю тележку в рабочий лифт и поднимаюсь на второй этаж.

Секретарь как раз собирается уходить. Взглянув на меня, строгим голосом дает указания:

— Обязательно полей цветы. Уже зачахли все. И бумаги на моем столе не трогай!

Наконец она убегает, оставив после себя запах терпких духов. А я принимаюсь за работу.

Покончив с приемной, перехожу в кабинет директора. Расставляю стулья, вытираю пыль с мебели и все время поглядываю на шкаф, терзаясь сомнениями…

И в конце концов не выдерживаю. С колотящимся сердцем открываю створки и достаю коробку с личными делами нашего класса. Вынимаю папку с делом Смолина.

Меня так трясет, что роняю ее на пол. Поднимаю и усаживаюсь в кресло Яна Романовича, за директорский стол. На весу совсем не могу держать. Руки ходуном ходят. Еще и сердце оглушительно частит в ушах.

Бегло просматриваю глазами бумаги. Всё не то. Листаю в самый конец и нахожу его последнюю объяснительную, написанную от руки. Узнаю его почерк, размашистый и небрежный.

Не дыша, читаю:

«Я, Смолин Станислав, 17 сентября этого года причинил вред здоровью уборщице Гордеевой В.П.

В тот день после уроков я зашел в спортзал. В спортзале находились: моя сестра Смолина Софья, Ашихмина Яна, Игнатова Алла, Меркулова Полина и уборщица, Гордеева В.П.

Девушки выясняли отношения между собой, а Гордеева В.П. на них ругалась и выгоняла из спортзала.

Возле входа стояла тележка с принадлежностями для уборки. Я взял оттуда рулон с отрывными пакетами для мусора. Оторвал один, подошел к ней со спины и надел ей на голову. Она запаниковала, стала метаться и кричать, потом упала. Я думал, что она просто споткнулась и сейчас встанет, но она продолжала лежать на полу. Тогда я подошел к ней, снял пакет с головы. Она была без сознания. Я отвез ее на своей машине в больницу.

Пакет я надел на нее без злого умысла, в шутку и не хотел причинить вреда здоровью. Вину свою полностью признаю и в содеянном раскаиваюсь».

77. Женя

Последние строки расплываются перед глазами. Сморгнув слезы, я зачем-то перечитываю объяснительную заново, будто мало мне этой пытки. Не знаю, что я ищу в ней, какой скрытый смысл — ведь всё и так предельно ясно.

Последняя надежда рассыпается в щепки. Всё-таки это он, Стас…

Для него это была просто шутка! Это меня добивает.

И как ему хватило совести после такого клясться мне в любви, да вообще приближаться ко мне? Когда он твердил о своей ненависти, когда оскорблял меня, это и то было честнее.

А позавчера… как он мог позавчера сидеть в палате мамы и как ни в чем не бывало разговаривать с ней, пить чай, смеяться. Какой запредельный цинизм, какое кощунство…

Бедная мамочка, знала бы она, кого я привела к ней, дура.

Не смей реветь, приказываю себе. Не здесь. Не сейчас.

В груди колотится истерика, но я загоняю вглубь. Стараюсь не думать, как буду дальше жить с этим. Как буду смотреть маме в глаза. Как буду вытравливать из сердца чувства к Смолину. Как буду забывать всё, что у нас с ним было. Это всё ждет меня потом. Когда буду дома одна. А сейчас надо как-то взять себя в руки.

И я честно пытаюсь, изо всех сил. Пробую дышать глубоко и медленно, где-то читала, что это успокаивает. Но каждый вдох дается через боль, словно вместе с воздухом вдыхаю ядовитую пыль, а она оседает в легких и разъедает их до кровавых язв. И все же, спустя минут десять-пятнадцать-двадцать, точно не знаю, я немного успокаиваюсь. Во всяком случае меня больше не лихорадит, и руки снова меня слушаются.

Пора уходить.

Разогнув концы скрепки, аккуратно вынимаю объяснительную. Выхожу в приемную — там есть копировальная машина — и делаю пару копий. Потом возвращаю бумагу в папку, папку — в ящик, а ящик — в шкаф. Быстро навожу относительный порядок, чтобы было не видно, что я тут рылась, и покидаю кабинет директора.

Сдаю тележку и форму, забив на второй этаж, который навязала мне уборщица Марина. Завтра она наверняка будет возмущаться и скандалить, но мне плевать. После того, что я собираюсь сделать, в этой гимназии мне места уже не будет.

Спускаюсь в холл. К Новому году он весь расцвечен мерцающими гирляндами. Красиво, празднично, только я в этот праздник не вписываюсь.

На пустой стоянке в гордом одиночестве долго жду автобус. Хорошо хоть не очень холодно. Но уже пять, и на улице густеют синие сумерки. А к тому времени, как добираюсь до города, становится совсем темно. Однако я вместо того, чтобы идти домой, пересаживаюсь на маршрутку и еду в другой конец города. Там меня ждет Смолин.

Пока я ехала в автобусе, он мне как раз позвонил.

Сама поражаюсь, откуда только у меня нашлись силы ответить ему.

— Жень, ты где? Что делаешь?

— В автобусе, — механически произнесла я. — Еду домой.

— Ты что, только сейчас освободилась? Хотя я тоже совсем недавно вернулся домой. У нас тут тоже кое-что… — Стас тяжело вздыхает, — потом расскажу, при встрече… Жень? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Жаль, что сегодня даже не встретились. Я так хочу тебя увидеть, соскучился дико…

— Ты сейчас где?

— Я? У себя… ну, в смысле в дедовской квартире…

— Нет. Я сейчас к тебе приеду.

Смолин на мгновение зависает.

— Ты? Ко мне? Сейчас? — удивленно переспрашивает он. — Ну, ладно. Как хочешь. В смысле, приезжай, конечно. Я буду очень рад. Правда, я не один… тут со мной Сонька. Ничего? А ты адрес помнишь? Давай я тебе скину. Или, может, все-таки заеду за тобой?

— Нет, не нужно.

Где находится квартира Смолина, я помню лишь приблизительно. Но Стас и правда отправляет мне свой адрес вместе с кодом от домофона. Так что, немного поплутав между девятиэтажками, вскоре нахожу нужный дом. Поднимаюсь на его этаж по лестнице, не на лифте, наверное, потому что невольно оттягиваю тяжелый момент. А перед дверью его квартиры еще пару минут стою, набираясь мужества. И лишь потом звоню.

Слышу, как приближаются его шаги, и сердце стремительно разгоняется.

Щелкает замок, и Стас широко распахивает дверь. Ловит мою руку и втягивает в квартиру. Я улавливаю запах свежей выпечки.

— Привет. Круто, что ты пришла… — Он выглядит каким-то усталым, даже изможденным, но улыбается мне искренне. И взгляд его сейчас полон нежности.

Меня же, наоборот, всю скручивает внутри. Я отворачиваюсь. Потому что это просто невыносимо — смотреть сейчас в его глаза, когда на уме только одно: это была шутка…

— Жень, что с тобой?

— Ничего.

— Но ты опять какая-то не такая… Устала? Или все еще неважно себя чувствуешь? — в его голосе сквозит неподдельная забота, но мне это еще сильнее рвет сердце. — Ты голодная? Сегодня я тебя угощаю. У меня блины и кисель. Сонька приготовила…

Я не отвечаю. Достаю из сумки сложенный вдвое листок — копию его объяснительной — и протягиваю ему.