"Фантастика 2024-145". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Львов Вадим "Клещ" - Страница 657

Каждому посетителю на входе выдавали небольшой стаканчик корма, по виду похожего на бежевые горошинки, но пахнущего чем-то слегка рыбным. Этот корм можно было смело кидать рыбам, чтобы посмотреть, как эти левиафаны будут подплывать и заглатывать пищу, раскрывая овальчики ртов, в которые, наверное, смело поместился бы человеческий палец.

Мерно гудел какой-то механизм, на противоположной входу стороне виднелось нечто вроде небольшого водопадика (явно, замаскированная труба). Скорее всего, всё это являлось частью фильтрационной системы — иначе здесь давно бы вместо прозрачного пруда было болото.

— Интересно, костлявые они? — негромко поинтересовалась я.

— Очень, — сморщила нос Маруся, — я всегда предпочитаю морскую рыбу. Даже пусть не самую дорогую, но без такого обилия мелких косточек.

— Но красивые.

— Это да.

Мы ещё немножко постояли у карпов и пошли дальше, по тропинке, обозначенной как «малый зоологический круг». Посмотрели на загон с лосями, на загон с оленями, на вольер с карликовыми, размером с собаку, козочками. Потом были птичники, пахнущие довольно резко, но если не входить внутрь, можно было полюбоваться и на раскрывающих шикарные хвосты павлинов, и на фазанов, и на каких-то ещё (подозреваю, что там были банальные куры и прочие домашние птицы, но пояснения мы прочитать уже не успели, потому что зазвонил колокол).

А НУ, ВЕСЕЛЕЕ!

В гимназию я вернулась страшно довольная, чувствуя свежесть, бодрость и прилив созидательных сил. После обеда, ввиду того, что все и так нагулялись до отвала, нам разрешили всё время до вечернего чая посвятить самостоятельным занятиям. Происходило это в классе для приготовления уроков, рядом со спальней. Кто читал, кто расположился с рукоделием. Несколько девочек решили повторить свои роли в спектакле, к ним присоединились и остальные, выходя по очереди на пустое пространство перед окнами.

Я намеревалась повязать, но глядя на их усилия и временами прорывающуюся панику, всё больше отвлекалась от своего занятия. «Ах, опозоримся перед государыней!» или хуже того «ах, опозоримся перед курсантами!», и тут уж неважно, артиллеристы приедут на вечер или гардемарины — всё было плохо. Приглашённая Настя Киселёва испуганно таращила глаза и со страху путалась в словах и выходила не в своё время. Постепенно паника распространилась на весь класс, и надо было предпринять хоть что-то, пока она не переросла в истерику.

— Аня, а ты ведь перед театральной постановкой что-то поёшь?

— Да вроде бы нет, — прогудела она, — в этот раз не просили.

— А могла бы? Дава-ай! Я бы с тобой спела.

— Да ты и одна могла бы, — повела плечами Анечка, — стесняешься или как?

— Опасаюсь я одна. Вдруг опять меня заклинит, забуду что-нибудь, и буду колом стоять. А ты уж выручишь, даже если со мной что случится.

— Хм. Ну, давай. Что споём?

— А что вчера пели. «Белой акации…» Ты соло, а я на подхвате.

— Дамы, я подыграю! — неожиданно встала Маруся и пошла к фортепиано.

— Ты умеешь? — удивилась Шура Киселёва. — А никогда не говорила!

— Никто не спрашивал, — Маруся откинула крышку стоявшего в простенке между окнами пианино.

— Однако, это интересно, — сказала Ника, староста шестнашек; на нас смотрело уже всё отделение, — составляется ансамбль! Просим, дамы!

Всё отделение захлопало, и Маруся взяла первые ноты.

— Давай, чтобы мощно, но не очень громко, на среднем уровне, — кивнула я Анечке, и та кивнула в ответ.

Мне нужно было, чтобы она пела. Навстречу ей раскрывались сердца, и я надеялась добавить свои пять капель воздействия, упав Анечке на хвост.

Музыка зазвучала мягко, вкрадчиво, и слова полились бархатно, обволакивающе. Очень удобно было, что вторая часть куплета всегда звучала дважды. Я встроилась в мелодию, прибавив к словам магическое воздействие: всё получается зд о рово, великолепно, больше уверенности, дружнее!

Дверь аудитории скрипнула, но никто не обратил на неё внимания.

— Ах, горы могу свернуть! — широко раскинула руки Аня, едва отзвуки песни окончательно затихли. — А ну, давай ещё раз свою басню!

И всё пошло куда веселее.

А кто приходил, мы узнали, когда к четырём на прогон прибежала Агриппина.

— Барышни, мне тут сказали, вы подготовили дополнительный номер? Екатерина Викторовна осталась под впечатлением.

Мы исполнили романс ещё раз, и, конечно, были утверждены. Театральная постановка после него прошла блестяще, и Агриппина хвалила класс, сияя глазами.

И это было приятно.

А я, между прочим, пока они свои басни репетировали, целый воротничок успела связать — а чего, он же небольшой да узенький. И сразу подарила. Марусе, конечно! Для бодрости духа и лучшего самочувствия. У меня и так риталид, куда уж больше.

ВЕЧЕР СУББОТЫ

Ожерелье, кстати, сегодня пригодилось мне чрезвычайно.

После вечернего чая все пошли готовиться к исповеди. Почему-то все разошлись по своим кабинкам и задёрнули шторки. В спальне стояла тишина, словно уснули все. Я последовала тому же примеру, но занялась другим: сняла и тщательно осмотрела оправу, кое-что подкорректировала, отдельное внимание уделила серёжкам (а то они, как не часть предмета, а временно прицепленные, немного отстают) — но, в общем, осталась довольна.

Потом достала толстую пряжу, толстые спицы и начала вязать шарфик. Почему-то мне казалось, что это неплохой вариант. На худой конец, хотя бы на эту рукодельную ярмарку сдать. А места шерстяные клубки много занимают — вот и использовать их поскорее.

После ужина все снова пошли в большой храм, на субботнюю службу. В этот раз я постаралась успокоиться и осознать окружающее более отчётливо.

Самый мощный источник энергии располагался в восточной части здания, за высоченной, такой, что голову приходилось запрокидывать, стеной из икон.

Перед этой стеной, ближе к нам, во всю ширину храма шло небольшое возвышение. Несколько воспитанниц взошли на него и встали за тонкую стенку, зашуршали листами. Судя по тому, что туда удалилась и Анечка, и музыкантша госпожа Тропинина, они собирались петь. И верно! Священник тоже пел (пусть не так здорово, зато торжественно) и иногда читал речитативом. В общем, было красиво и очень энергетично. Я снова как будто парила в облаках и снова плакала. Ничего не могу с этим поделать. Да и надо ли?

Потом осталось только четвёртое отделение, а все остальные разошлись по спальням.

В отделении многие девочки снова закрылись в своих кабинках. Но даже те, кто не закрылся, сидели тихо. Екатерина прохаживалась вдоль шкафов — то с той стороны, то с этой, и явно следила за соблюдением тишины.

Мы с Марусей образовали свою «двухкомнатку», я снова достала начатый шарф и спросила:

— А чего все как будто ждут?

— Так исповеди, — слегка удивилась Маруся. — Сейчас батюшка старших отпустит, в малый храм поднимется и начнёт по классам вызывать. С малышнёй он после чая беседует, четвёртых мало, так что где-то через полчаса.

Ага. Понятно, что ничего не понятно. Ну, во всяком случае, я выясню, что такое исповедь.

Примерно через полчаса, как и предполагала Маруся, Екатерина громко объявила:

— Пятнадцатый класс, выходим в малый храм!

Через некоторое время таким же образом был вызван класс шестнадцатый, а ещё через промежуток — мы.

— Ну, что, девки, — громогласно объявила Анечка, подходя к дверям, — простите меня, если кого обидела!

Екатерина слегка поджала губы, но наши одноклассницы, к моему удивлению, начали говорить в пространство:

— И меня!.. И меня… — и мне почему-то показалось, что так будет правильно, и я тоже сказала:

— И меня!

И вообще, может, Екатерина морщилась от того, что Аня воспитанниц девками назвала?

НИКОГДА?

Мы прошли до малого храма и сели на лавочке в коридоре. Как только дверь в храм приоткрылась, и оттуда вышла последняя шестнашка, внутрь сразу же вошла одна из наших. И так они через короткий промежуток времени сменялись, пока передо мной не осталась одна Маруся.