Франсуаза Фанфан - Жарден Александр - Страница 17

– Ciao, bambino![10] – нежно пропела она, допив бокал.

Недоумевал, я включил свет и оцепенел. Мне вдруг показалось, что я узнаю лукавую улыбку, оживлявшую лицо этой женщины. Тут она расхохоталась. Это была Лора!

Ее светлые волосы были спрятаны под черным париком. Тонкий макияж сделал ее кожу смуглой. Она говорила со мной с легким итальянским акцентом, сопровождая свои слова смелой жестикуляцией. Иллюзия была полная. В таком виде Лора могла бы смешаться с миланской толпой и заявить, что ее зовут Лаура.

Обед представлял собой изумительный тет-а-тет, сдобренный тихими романтическими блюзами и итальянскими песнями, исполнявшимися голосами с хрипотцой, какие встречаются только по ту сторону Альп. Я был тронут тем, что она захотела подстегнуть мое воображение, приняв другой облик. Она знала мою любовь ко всякого рода выдумкам и была уверена, что мне этот маскарад понравится. Несомненно, Лора поняла, что любовь нельзя сохранить без маленьких неожиданностей, даже если они не что иное, как театральные трюки.

Я полагал, что неожиданная встреча с Фанфан на днях побудила ее проявить инициативу. Слишком яркой была красота Фанфан, чтобы Лора не заподозрила меня в неравнодушии к этой девушке, как бы я это ни отрицал; кроме того, недавний разрыв между родителями также способствовал ее заботам о сохранении нашей любви, чтобы мы не пришли к такому же концу.

Я упоенно расточал Лоре любезности, так как был счастлив, что она дала мне возможность пофлиртовать с итальянкой, не рискуя впасть в пошлость.

Когда настала очередь десерта, Лора удалилась в кухню. Заодно сменила облик и национальность. Вместо черного парика нацепила белые накладные локоны, заявила, что она голландка и зовут ее Катинка, причем говорила с амстердамским выговором. Новое платье подчеркивало округлость бедер и пышность не схваченной лифчиком груди. Поддразнивая меня, она слегка покачивала бедрами. Я пришел в восторг, оттого что могу обладать сразу несколькими женщинами в одной. Без сомнения, Лора давала понять, что не собирается терять меня и мне нет надобности искать счастья на стороне.

Потом у нас началась плотская вакханалия, которую я до сих пор не могу забыть. Лора явно выиграла: ей удалось оживить мою страсть к ней.

В последующие дни она продолжала радовать меня маленькими сюрпризами, в том числе потребовала, чтобы я насладился с ней в ложе театра во время действия. Я был в восторге от неожиданной – по крайней мере для меня – близости, но в конце концов мне пришлось сдерживать ее законные страсти. Если удовлетворять все ее чувственные фантазии, мне пришлось бы не отрываться от нее с утра до вечера.

Лора не сомневалась в том, что ее старания помогают мне укротить порывы, влекшие меня к Фанфан. Ее изобретательность смягчала мои страдания, начинавшиеся за неделю до встречи с Фанфан. Сама того не зная, Лора участвовала в поддержании моей любви к ее сопернице.

Она была вроде пешки в шахматной игре, общий смысл которой от нее ускользал. Тогда я еще не знал, что скоро сам окажусь в таком же положении. Я представления не имел о том, каким будет следующий ход Фанфан.

В субботу Фанфан позвонила мне и предложила пообедать в кафе над аптекой в Сен-Жермен-де-Пре. Мне не пришлось лгать Лоре, чтобы исчезнуть на весь вечер. Она поехала к родителям, надеясь склонить свою мать к прощению; непреклонность мадам де Шантебиз приводила ее в отчаяние.

С легким сердцем отправился я в кафе, расположенное недалеко от дома моего отца. Фанфан с места в карьер выложила мне все, что надумала.

Первым делом она объяснила, что ей непросто говорить о наших отношениях со всей откровенностью, ибо она опасается, как бы я не проявил обычную недобросовестность, притворяясь, будто питаю к ней только дружбу; затем уточнила, что, когда она несколько месяцев назад поведала мне свои мечты в Кер-Эмма, она вовсе не хотела, чтобы я ухаживал за ней полгода; вполне хватило бы одной-двух недель.

– Просто я хотела сказать, что устала от молодчиков, которые сразу пускают в ход руки… – тихо сказала она.

Ее предисловие запрещало мне отрицать мои чувства к ней. Поэтому я промолчал и позволил ей продолжать; меня поразило, что она вдруг взяла на себя инициативу открыть карты в нашей игре.

Фанфан стыдливо призналась, что питает ко мне сильную склонность, но тут же добавила, что не намерена разлучать меня с этой самой Лорой, которая появилась в моей квартире. Ее настойчивость показалась мне чуть ли не смешной. Затем она заявила, что не понимает моего поведения, и намекнула, во что превратилась ее жизнь, с тех пор как я начал ее мучить. Восторг первых встреч обернулся адом. Она по горло сыта терзающим чувства целомудренным общением, и у нее нет больше сил терпеть пустое жеманство, с тех пор как она узнала о существовании Лоры.

И Фанфан попросила меня перестать ухаживать за ней, отказаться от моего двусмысленного положения и прекратить постановку мизансцен с целью очаровать ее. Подобная экзальтация слишком утомляет ее и ни к чему не ведет, повторила она, потому что в моей жизни уже есть другая.

– А роль любовницы – не для меня, – сказала она в заключение, пристально посмотрев на меня.

С отчаяния я нарушил содержавшийся в ее предисловии запрет, сослался на свою якобы искренность и заявил, что действительно не имею на нее никаких видов.

Я нахально утверждал, будто вижу в ней сестру, и даже искренним тоном выразил сожаление, что женщины неспособны на дружбу с мужчиной без каких бы то ни было задних мыслей.

Фанфан, огорченная моим маневром и смущенная моей напускной искренностью, нашла в себе сил изобразить радость:

– Тогда все прекрасно. Мне как раз и нужна только твоя дружба; только хотелось бы, чтобы ты не играл в сомнительного братца, договорились?

И она продолжала использовать мои собственные доводы, которые я приводил во время одной из наших встреч, восхваляя дружбу: разве эта чисто духовная связь не защитит нашу привязанность друг к другу от разрушительного действия времени?

– Кроме того, нам не будет грозить разлука, так как мы никогда не были вместе, – с лукавым видом заявила она. И добавила, стараясь изобразить легкомыслие: – И мы можем спать с кем каждому из нас заблагорассудится, не обманывая друг друга.

Я выдавил из себя улыбку, чтобы скрыть охватившую меня панику. На самом-то деле у меня никогда в мыслях не было устанавливать между нами товарищеские отношения, но я не знал, как сохранить двусмысленность моего положения, раз уж Фанфан этому противится. И дружба показалась мне тогда злейшим врагом нашей любви. И уж разумеется, в мои планы не входило позволять Фанфан отдавать свое сердце и свое тело другому.

Однако острота моих переживаний смутила меня. Я внезапно заподозрил, что Фанфан провозгласила дружбу между нами с единственной целью: чтобы я от нее отказался. Лучше не придумаешь, как заставить меня сделать первый шаг. Было ли ее требование искренним, или в нем крылся расчет, все равно я хотел внести мечту и обольщение в нашу дружбу, несмотря на ее запрет. Разве для того я так страдал до сих пор, чтобы мне предлагали стать «лучшим другом»?

И тут Фанфан подала мне мысль, которая, возможно, обеспечивала нужное мне решение. Она небрежно обронила:

– Господи, какая жара! Как бы мне хотелось завтра проснуться в Кер-Эмма, чтобы нырнуть в море…

Я на минуту отлучился будто бы по естественной надобности и спустился в цокольный этаж, где размещалась аптека. Меня там хорошо знали, потому что я там покупал снотворное, которым злоупотреблял мой отец, чтобы с помощью химии обрести сон. Девушка-фармацевт дала мне упаковку макси-профенола, весьма сильного средства. Я вернулся к столику: Фанфан ушла в уборную. Воспользовавшись ее отсутствием, я растворил три порошка в ее мятном тонике.

Когда Фанфан возвратилась, она осушила свой стакан и рассказала, что представила Габилану проект, оригинальность которого была им оценена по достоинству. Фанфан хотела отснять скрытой камерой подлинную любовную историю. Лишь один из ее участников будет в курсе дела, чтобы следовать сценарию, который по ходу съемок должен изменяться в зависимости от поведения другого партнера.