А затем она исчезла - Дуглас Клэр - Страница 2

Моя Хизер всегда хотела уехать из Тилби. Неужели спустя столько времени она все еще живет по тому же адресу?

– Что, никак не закончишь, Джесс?

Тед буквально навис надо мной. В его дыхании чувствуется запах кофе и сигарет с легким ароматом ментола. Он проводит рукой по бороде такого же желтоватого цвета, что и волосы.

– Вот-вот собираюсь отправить.

– Хорошо. – Он впивается глазами в экран. – Ты ведь здесь ходила в школу?

– Да. – Не помню, чтобы рассказывала ему об этом; впрочем, школа в Тилби упоминается в моем резюме, а Тед – настоящая ищейка.

– Вы с ней примерно одного возраста, не так ли? Ты знала эту девушку?

Я перевожу дыхание.

– Вообще-то, не уверена. Я дружила с одной Хизер, но…

Хизер, которую я знала, на такое не способна. Она была милой, тихой и доброй; всегда заботилась о других. Как-то в местной лавке мы столкнулись с пожилой дамой, которая напрочь забыла свой адрес – деменция. Так вот, Хизер проводила ее. А как-то она утащила из дома теплые одеяла, чтобы отдать их бездомному, прятавшемуся от холода в подземном переходе. Она была вежливой и воспитанной, не забывала сказать «спасибо» водителю автобуса или продавцу в магазине. В отличие от меня: мне бы поскорее запихнуть в рот шоколадку прямо у кассы, выпрыгнуть из автобуса и умчаться по делам…

Однако у Хизер была и другая сторона. Помню, как во время нашей последней встречи ее зеленые глаза вдруг сверкнули, и она яростно стиснула кулаки. Это был единственный раз, когда я видела ее разгневанной. Как я испугалась от такой внезапной перемены: все равно что гладишь тихую, спокойную лошадь, и вдруг та начинает пятиться и отчаянно брыкаться… Но тогда наша дружба подходила к концу, все пошло наперекосяк, и Хизер была зла на весь мир. Особенно на меня. И ее можно было понять.

В последние годы я старалась не думать о Хизер, теперь же ее образ всплывает из глубин памяти, как отражение в воде, – постепенно становясь все более четким и объемным. Вот она, одетая в длинную юбку и «мартенсы»[3], кружится на лужайке, напевая песню «Шарлотта порой»[4]; на руке звенят многочисленные браслеты. А вот она скачет на своем маленьком черном пони по кличке Лаки, ее длинные темные волосы каскадом ниспадают по спине…

Я делаю глубокий вдох – срочно нужна сигарета.

Тут над самым моим ухом раздается чавкающий звук, и я понимаю, что Тед все еще стоит рядом.

– Давай-ка выдвигайся в Тилби, – говорит он с характерным акцентом уроженца Эссекса. Тед уже много лет живет в Бристоле, но так и не смог перенять местный выговор. Более того, когда выпьет, любит поиздеваться над моим произношением. – Возьми с собой Джека. Проверьте, та ли это Хизер, с которой ты училась в школе. Она без сознания, поэтому полиция пока не может предъявить ей обвинение.

Читаю между строк: «И пока они этого не сделают, мы можем печатать все, что нам заблагорассудится».

Тед нечасто демонстрирует какие-либо эмоции, кроме ворчливого раздражения. Правда, после двух кружек пива у него случаются проблески юмора – так из тяжелых туч порой бьет лучик солнечного света. Бо́льшую часть времени у него на лице выражение озабоченности; когда он не курит и не пьет кофе, то яростно нажевывает жвачку. Но сейчас его маленькие голубые глазки сияют от восторга, похожего на тот, который появляется на морде питбуля при виде куска сырого мяса.

– Даже если это не та Хизер, которую ты знала, твое место сейчас там. Пообщайся с ее друзьями, родственниками. Опроси всех, кого сможешь. Опиши покрасочнее местечко, где она стрелялась. Ну, сама знаешь.

Да, знаю – я на этом собаку съела. Вот только раньше, когда я работала в Лондоне, ни с одним моим знакомым такого не случалось. А теперь, если это моя старая подруга… Я качаю головой, не позволяя мыслям увести меня далеко в сторону. Мне предстоит выполнить свою работу.

Встаю и снимаю со спинки стула дубленку. Тяжелая и теплая, она спасает от холода при скверной погоде и плохо работающем отоплении. Я купила ее в благотворительном магазине на Парк-стрит, где обычно покупаю себе одежду. Она светло-коричневого цвета, с мохнатыми кремовыми манжетами и воротником. Джек все еще разговаривает по телефону, поэтому я пишу ему на клочке бумаги, что буду ждать на улице.

– Хорошее пальто, Джесс, – окликает меня наш администратор Сью, когда я прохожу мимо. Ей пятьдесят с хвостиком, у нее серебристые волосы и яркие смешливые глаза. Она похожа на милую тетушку – всегда называет меня «девочкой», расспрашивает о личной жизни и моем парне, как бы вместе со мной проживая «мою молодость». Хотя какая уж тут молодость – мне тридцать один, и бывают дни, когда я чувствую себя очень старой и очень, очень усталой. Как сегодня, например.

– Спасибо. Купила на распродаже, – бросаю я в ответ. Еще не выйдя из редакции, достаю из кармана сигарету.

– И мне нравится твоя новая челка, – добавляет Сью.

Я тут же непроизвольно дотрагиваюсь до волос: челка сделала мою стрижку более женственной, а платиновый блонд подчеркнул шоколадный цвет глаз.

– Очень в духе Дебби Харри[5].

Я отмахиваюсь от комплимента, но втайне довольна. Спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу.

Наше отделение располагается в здании из красного кирпича прямо над газетным киоском. Нас всего семеро – два фотографа, два репортера, включая меня, стажерка по имени Элли, Тед и Сью. Наш головной офис находится в промышленной зоне в нескольких милях от города. Мы с Джеком часто шутим, что в наш офис ссылают тех сотрудников, которые могут быть полезны, но очень уж сильно мозолят всем глаза в главном отделе новостей. Я не могу понять, что такого сделал Джек, чтобы заслужить ссылку. Как он может кому-то не нравиться? Наверное, причина в том, что он новенький. И, как только кто-то из фотографов уволится из головного офиса (удивительно, какая там текучка кадров и как быстро они все переходят в ежедневную газету Бристоля), Джека от нас заберут. Вряд ли второй наш фотограф, Сэт, вообще куда-то уйдет, кроме как на пенсию.

Я боюсь даже представить себе, как буду справляться без Джека. Рано или поздно это случится. Джек отнекивается, но в душе он очень честолюбив, его уход – вопрос времени. Что касается меня, я счастлива здесь – в нашем маленьком офисе, вдали от посторонних глаз и ушей. И Тед – хороший начальник. Несмотря на свою ворчливость, он доверяет нам и позволяет самим принимать решения: чаще всего покидает офис сразу после обеда, когда отправляется покорять местные бары. Я не хочу работать в бездушной атмосфере промышленной зоны. Мне нравится на Парк-стрит, где много шума и суеты, на каждом шагу магазины, кафе, уличные музыканты… Это напоминает мне Лондон. Не говоря уже о том, что я добираюсь из дома до работы пешком.

Мне дали второй шанс, и я всегда буду благодарна за это Теду. Он взял меня, когда другие отказались.

…У нас свой отдельный вход: синяя дверь в нише, посередине кирпичной стены. Нет ни вывески, ни какого-то другого указателя, что здесь находится редакция газеты. Иногда в дверном проеме под грязным одеялом ютится бездомный по имени Стэн. Каждый раз когда я беру кофе для себя или кого-то из коллег, то покупаю кофе и ему. Сегодня Стэна нет на месте, о его недавнем присутствии напоминает лишь пустая банка из-под пива в углу и слабый запах мочи. Остановившись у двери, прикуриваю.

Дождь все еще идет – мелкий, всепроникающий. Мне нравится дождь. Любой. Всегда. Его запах, звук, с которым он стекает в сточные канавы, шум, с которым автомобили проезжают по лужам. Обожаю, когда дождь сопровождается громом и молниями. Большинству людей это кажется странным, но Хизер разделяла мои чувства. Помню, как дождь барабанил по алюминиевой крыше сарая в их кемпинге. Мы любили этот сарай с пристройкой, где хранилось сено для лошадей. У семьи Хизер было много земли – несколько гектаров, и вот ее дядя Лео придумал устроить на одном из полей стоянку для домиков на колесах. Мы бегали в этот сарай с альбомами, укрывались старыми пледами с застрявшими в них клочками шерсти лабрадора Голди и рисовали: пруд, фонтан в саду, фургоны на дальнем краю поля, полоску моря, маняще сверкающую на расстоянии. У них был потрясающий дом: с пятью спальнями и комнатой, которую они называли «кабинетом». Как этот дом отличался от тесного коттеджа с низкими потолками, в котором ютились мы с мамой! Дом Хизер нельзя было назвать шикарным; он был уютным, со старомодной мебелью, отдраенными деревянными полами и клетчатыми пледами, наброшенными на спинки старых диванов. Разве можно было сравнивать его с нашим чистеньким, скудно обставленным двухкомнатным «дворцом»?