Самайнтаун - Гор Анастасия - Страница 18

Франц ухмыльнулся, когда Лора, сжав челюсти, послушалась. Это была самая унизительная процедура из всех возможных, потому что непростительно напоминала объятия: Франц наклонялся, подхватывал Лору под мышки и, перенося ее вес на свой, пересаживал в автомобильное кресло. Каждый раз Лорелея болталась на его шее по целой минуте, а иногда и по две, ибо обезвоженный вампир – не вампир вовсе. Лишенный и выносливости, и физической силы, Франц опять кряхтел, пока затаскивал ее, и Лоре пришлось цепляться за его плечи, чтобы не упасть. Только в такие моменты она и прикасалась к другому человеку – только в такие моменты она затихала, запирая язык за зубами.

В груди Франца, к которой она невольно прижалась, Лора чувствовала покой. Его сердце не билось, и тишина, различимая там вместо ритмичного стука, почему‐то успокаивала куда больше барабанов и музыки.

Эта тишина вызывала у нее зависть.

– Кстати… А что ты там хотел про Джека и вампира рассказать? – вспомнила Лора, но Франц только зашипел недовольно, путаясь в ее тряпичных ногах, пока запихивал их внутрь «Чероки».

– Ничего, забудь. Ты не могла бы лучше подобрать свою лапшу? Хоть немного, Пресвятая Осень!

– Ты про мои ноги? Они у меня парализованные, идиот! Если бы я могла ими двигать, то уже давно бы отпинала тебя как следует.

– Что-что ты бы сделала, толстушка?

Лора вспыхнула.

– Как ты меня назвал?! Я вешу всего сорок кило!

– Не верю. В тебе на сорок кило разве что дерьма.

– Это просто ты дрыщ несчастный! Жрать больше надо. Сажай меня давай, я спешу.

В конце концов дверца благополучно закрылась, а коляска, сложенная, перекочевала в багажник к пакетам для трупов и грязным лопатам. Лора расплылась на сиденье, переводя дыхание и потирая затылок: Франц случайно приложил ее головой об угол крыши «Чероки», когда сажал. Затем она принялась растирать свои ребра и плечи. Чужое тепло всегда липло к коже и пробирало до костей. Лора убеждала себя, что так ощущается отвращение, а не тоска, и что она растирает эти места лишь для того, чтобы поскорее прогнать тепло прочь, а не чтобы задержать его на себе подольше и вобрать поглубже внутрь.

В подстаканниках блестели фантики от жвачек, а на зеркале заднего вида раскачивалась колба с освежителем, запах которого, мята и лимон, все равно не справлялся с вонью дешевых сигарет, въевшейся в обивку. Лора облокотилась об окно, глядя через его отражение на Франца, забравшегося следом. Ей на ум вдруг пришли леденцы от кашля, только не вишневые, какие она любила, а апельсиновые. Если долго-долго рассасывать их, но не ломать, они станут тонкими и прозрачными, как стеклышки, – такими же были и глаза Франца после утреннего самоубийства. Бледнее, чем когда‐либо. Их разбавленный оранжевый цвет не насытил даже литр крепкого эспрессо – то была единственная вещь на всей земле, которая хоть и не заменяла вампирам кровь, но все же заставляла ее остатки циркулировать по телу. Франц рассказывал, что кофе усмиряет и сосание под ложечкой с чрезмерной работой слюнных желез – то есть проявления вампирского голода, – а еще не напоминает ему по вкусу грязь, как любая другая пища.

По этой причине он на всякий случай сунул почти литровый термос в дверной карман автомобиля, прежде чем положить бледные забинтованные руки на руль. Лора заметила, что вены на тех вздулись, извиваясь под кожей, как провода.

«Я что, правда такая тяжелая? – ужаснулась она невольно, но тут же тряхнула головой, звенящей от металлических заколок и бестолковых мыслей. – Нет, конечно, нет. Просто его вены пытаются качать кровь, которая уже закончилась. Неужели это так сложно – просто есть людей? Вот я бы съела, не задумываясь».

Пока они ехали по извилистым улочкам Темного района, чтобы переехать через мостовую и оказаться в Светлом, Франц успел несколько раз включить радио, а Лора – несколько раз его выключить. Он приоткрывал окно, Лора – закрывала. Она вытащила из кармана жвачку и принялась лопать пузыри – хлоп, хлоп, хлоп, а Франц начал напевать дурацкую мелодию, чтобы заглушить их. Несмотря на то что весь Самайнтаун можно было объехать за полчаса, каждая их поездка длилась мучительную вечность. Когда Франц перешел к тому, чтобы ехать с открытым ртом, выставляя напоказ клыки, а Лора в ответ продемонстрировала ему баллончик со слезоточивым газом, который всегда носила в тубусе, в лобовом стекле наконец‐то показались праздничные шатры. Оба вздохнули с облегчением.

«Если кто‐то где‐то считает вас чокнутым, то в Самайнтауне вы будете самой что ни на есть заурядностью!»

Эту фразу Лора случайно подслушала на автовокзале, когда еще не знала, насколько это правда. Четыре года назад ей казалось, что в мире не существует места, где никто не будет пялиться на нее, как на пришельца, когда она тарахтит своими колесами по мостовой или пытается заехать в магазин, но скатывается назад из-за слишком высоких ступенек и сносит рекламные стенды.

«Калеки и инвалиды – пугала общества», – считала Лора… Пока не приехала в Самайнтаун и не увидела, как одно из этих пугал – настоящее, набитое соломой в холщовых мешках, на деревянной трости и в дедушкиных обносках с дырявой шляпой, – прыгает от магазина к магазину, и никто даже не смотрит ему вслед. Прошла всего неделя, и Лора перестала оборачиваться тоже. Прошла еще одна – и Лора больше не удивлялась, что может проехать через огромную толпу и остаться незамеченной. Местные выучили на опыте, туристам – рассказали на том самом автовокзале: здесь живут люди, которые не-люди. И, парадокс, этого всем было вполне достаточно.

Вот и сейчас никто не стал оглядываться на какую‐то девчонку в инвалидной коляске и вампира, который ее сопровождал. Перед тем как вылезти из машины, Франц нахлобучил на голову кепку с капюшоном, на нос – непроницаемые черные очки, а руки сунул в карманы, чтобы на пальцах не серебрилась и не шипела кожа, источая запах, как от горелой клеевой бумаги. Они оба оглядывались и, пускай не разговаривали, но думали явно об одном: подготовка к Призрачному базару была в самом разгаре, и этот базар явно обещал стать одним из самых грандиозных за последние сто лет.

За неделю до праздника обычный городской рынок всегда начинал расползаться вдоль и вширь, но на сей раз шатров было даже в два раза больше обычного. Новые один за другим вырастали из-под земли как грибы после дождя, самых причудливых форм и расцветок – полосатые, острые, горбатые или звездные, вышитыми красным на золотой ткани или полупрозрачные, как глаза и волосы тех, кто их устанавливал. К овощным прилавкам прирастали столы, нагроможденные сушеными травами, собранными на медовом рассвете, когда их будит дыхание древних богов, что делает каждый чай, заваренный с ними, особенным. К небу устремлялись шесты с атласными лентами – старинные игрища для детей, а рядом складывались высокие кострища, прокладывались дорожки из пурпурных тканей, расходящиеся в стороны, куда указывали медные таблички, дабы каждый мог найти и забрать вещь, зов которой привел его на праздник. Словом, вся городская площадь – безупречно круглая, как монета, и разделенная Немой рекой на две половины, но соединенная с помощью самого большого пешеходного моста, – выглядела как отдельный мир, самобытный и гулкий. Точно таким же был и весь Самайнтаун. Словно мозаика, которую кто‐то раскрошил сапогом, а затем сложил обратно, он, кривой и неровный, все равно умудрялся сверкать на свету и привлекать к себе мотыльков.

Но как бы этот город ни старался расцвести, он все еще был обычным сорняком, упрямо одергивала себя Лора. Пускай прямо сейчас она везла в тубусе очередной способ сделать его лучше – кажется, семнадцатый по счету, ей было абсолютно плевать на Самайнтаун и всех, кто его населял.

«Что?! Снова перенесли автобусную остановку?! – взбесилась Лора, когда вдруг мельком заметила в проходе меж шатров пластиковую коробку с кучкующимися туристами, которая находилась в абсолютно неподходящем для того месте – на несколько метров дальше, чем она отмечала на прошлогоднем чертеже. – Там же с крыши капает, еще и закусочная рядом, из-за чего больше толкотни. Тупицы!»