Самайнтаун - Гор Анастасия - Страница 25

Артура Мора, восставшего из мертвых вопреки даже законам Самайнтауна, видно нигде не было. Зато был трупный запах, протянувшийся за ним, как шлейф, чувство непредвиденной угрозы и пульсация крови в ушах… А еще незнакомый мужчина – другой, не Артур Мор и даже не мертвец, – который вдруг воскликнул:

– Ого, вот это женщина!

Титания не шелохнулась. Замерла на несколько минут, продолжая прислушиваться и к звукам вокруг, и к инстинктам, а затем все‐таки свесилась еще раз, ниже, чем до этого. Мужчина приставлял ладонь козырьком ко лбу, выглядывая ее снизу, хотя Тита была уверена, что притаилась надежно – когда она того не желает, даже Джек не может ее найти.

– У вас там все в порядке? – спросил мужчина. Достаточно громко, чтобы эхо донесло его голос до верхушки черного дуба. – Вам нужна помощь?

Титания растерялась. Во-первых, не каждый мужчина подумает предложить помощь женщине, которая висит практически вниз головой и смотрит на него, как летучая мышь. Во-вторых, кто он и откуда взялся? И почему выглядит так, будто его здесь быть не должно? Двубортное до колен пальто, под ним – клетчатый жилет из темно-зеленого кашемира с карминовым галстуком. Черные лакированные ботинки так блестели, что даже солнце в оранжерее не казалось настолько ярким. Но больше всего Титанию удивили волосы – кудрявые и такие рыжие, словно его младенцем лизнул погребальный костер.

– С вами еще кто‐то есть? – спросила она низко, утробно. То все еще был голос зверя, не человека.

Мужчина огляделся внимательно, повертелся на месте, а затем покачал головой и снова посмотрел снизу вверх.

– Нет, я здесь один.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я бывший лесник, и, поверьте мне на слово, глаз у меня наметан. Так вам помочь спуститься? Мне попросить у профессора Цингера лестницу?

Титания не ответила, но показала: никакая помощь, тем более мужская, ей ни к чему. Она снова повела носом по воздуху, учуяла дорогой амбровый парфюм, и подозрения немного поутихли. По крайней мере, он пах как человек. Вновь доверившись инстинктам – те уснули, Тита толкнула себя к краю ветки и камнем упала вниз, но приземлилась точно на ноги, полусогнутая в коленях и спине. Первым делом она оглянулась по сторонам, настороженно ища следы Артура Мора, а затем, убедившись, что тот и вправду исчез, посмотрела на мужчину перед собой.

– Как вы туда забрались? – спросил он, пока она приглаживала беспокойные волосы и поправляла юбку, задранную и перекрутившуюся на бок.

– По стволу, – ответила Титания. – Это же очевидно.

Незнакомец усмехнулся. Она посмотрела ему в глаза, чтобы найти там ответы на свои вопросы, но нашла лишь благоговение, словно Титания спустилась к нему с небес, а не с дерева. То было, однако, не желание, которое она привыкла видеть, – то была покорность. Сами же глаза у него оказались зелеными, точно заросли вокруг, и под нижними ресницами расходились лапки морщин, как и над приподнятыми уголками тонких губ. Точный возраст скрывала короткая щетина, которой оставалось несколько дней до бороды. Явно не молодой, но и не старый. Все, что Титания могла сказать наверняка, так это то, что он не источал опасность. Потому, когда незнакомец протянул руку, она спокойно протянула свою в ответ. Под ее ногти забились кора и грязь.

– Вы… – начала Титания.

– Меня зовут Херн Хантер, – представился он, вдруг склонился перед ней в низком поклоне и поцеловал тыльную сторону ее ладони, несмотря на темные разводы от земли. На секунду в его кудрях, около макушки, Титании померещились основания рогов. – Рад наконец‐то воочию узреть Королеву фей.

Если бы Франц знал, что ему придется стать нянькой самого невыносимого существа в мире, он бы никогда не приехал в Самайнтаун и не стал прыгать с той проклятой часовой башни, возле которой, как его уверяли экскурсоводы, сбываются желания. Тогда бы Франц не расшибся в лепешку на глазах у визжащей толпы, а Ральф, будучи бессменным шерифом полиции вот уже полвека, не вызвал бы на место происшествия некоего «хозяина Джека», чтобы тот со всем разобрался. Пообещать следовать правилам города в обмен на возможность жить здесь и убивать себя, как и чем вздумается, – главное, чтоб больше не на глазах у других, – было самой идиотской затеей, на какую Франц только соглашался.

– Ты – моя сиделка, – сказала ему Лора. Один ее взгляд скреб его по венам, словно то самое обсидиановое лезвие, которое до сих пор лежало у него в кармане куртки. – Это твоя работа – терпеть меня. Так что к ноге, песик, а то хозяин не отсыплет косточек. Гав-гав!

Он не вцепился ей в горло в тот момент лишь потому, что задумался, какая ее кровь на вкус, и испугался, что она, скорее всего, невкусная – кислая или горькая. Как уксус или белизна, которыми он отмывает после себя раковину от въевшихся бордовых пятен. Лорелея, несомненно, тоже разъедала насквозь. Ее язык хорошо снимал кожу с костей.

«Присматривай за ней, ладно? – попросил его Джек еще несколько лет назад, когда Франц отходил на диване в гостиной от первой встречи с Лорой, ощущая себя так, будто на него вывернули ушат помоев. – Она не такая, какой хочет казаться. Она хрупкая. Любое грубое слово ее ломает, поэтому она так мечет их сама – чтобы сломать первой».

«Да уж, прямо нежный ландыш после заморозков», – подумал Франц и тогда, и после; думал каждый раз, когда Лора снова открывала рот. Как назло, прелестный, пухлый, с маленькими розовыми губками, когда она не красила их помадой в темно-сливовый цвет. Единственное, что утешало Франца, так это то, что Джек его никогда не обманывал. Так зачем ему обманывать теперь? Тем более Джек все знает. Джек все видит… Гораздо больше, чем видят те, у кого есть голова с глазами. Сколько Франц его знал – а уже скоро они могли бы отметить второй юбилей их дружбы, Джек никогда не ошибался в людях. Если говорил не поворачиваться к кому‐то спиной, то так и надо было делать. Один раз Франц его ослушался и проснулся с тесаком между лопатками – буквально.

Вот и сейчас, в сотый раз с тех пор, как в Самайнтауне поселилась Лора, Франц напомнил себе об этом. Повторил про себя все напутствия Джека слово в слово: «Она не со зла. Она боится. Человек, которому правда плевать, не станет помогать застраивать город и заботиться о рынках, когда ей даже не платят», – но действовало плохо. Все еще чесались десны, умоляя вонзить зубы в мягкую персиковую плоть, и урчал желудок. Кажется, даже в детстве, когда им с сестрами нечего было есть, Франц не был таким голодным, как когда смотрел на Лорелею.

«Дыши, Франц. Просто дыши».

Ему не нужен был кислород на самом деле – грудная клетка вздымалась исключительно по привычке, но это и вправду успокаивало. Воздух с пряничными нотками, терпкость яблочного пунша, который разливали из термосов за сценой, и осенний хлад. Франц потеребил край своей кожаной куртки, огляделся, прислушался, принялся пересчитывать взглядом машины, проезжающие по дороге, и следить за ползущим между ними трамваем. Словом, он делал все то, что обычно делают вампиры, чтобы отвлечься от приступа жажды, не сорваться и не убить кого‐нибудь. Только ему требовалось не убить одного конкретного человека, но от этого задача почему‐то становилась лишь труднее.

Каждый раз Франц задавался вопросом, как кто‐то столь очаровательный на вид может быть таким гнилым внутри? Ведь если бы Лора просто научилась вовремя замолкать, то могла бы вить из мужчин веревки. Ну, и если бы перестала краситься, как бульварные девицы, только‐только вернувшиеся со смены, с этими ее голубыми тенями и черной подводкой. Бирюзовые глаза Лоры сами по себе выглядели невинно, а вкупе с пушистыми светлыми волосами она и вовсе могла бы сойти на ангела. Наверное, до того как она стала кромсать их до каре и красить в цвет клубничного коктейля, Лора была еще красивее. Франц фантазировал о ней время от времени и, честно говоря, не особо этого стыдился. В конце концов, хорошенькие девушки – бич каждого уважающего себя вампира, даже если язык их грязнее его ботинок после кладбища и острее обсидианового лезвия в кармане.