Здесь ради торта (ЛП) - Милликин Дженнифер - Страница 52

— Ты никогда не говоришь о своем отце.

— Я знаю.

— Мисс Ройс? — мужчина в отглаженной белой рубашке протягивает Пейсли кредитную карту.

Она вырывается из моих рук, забирает у него карту и кладет ее на место в кошелек.

— Спасибо.

Его брови хмурятся.

— Все в порядке?

— Да, — отвечает она, беря ручку из стаканчика на стойке хостес, чтобы подписать чек. — Обслуживание было прекрасным. Еда была восхитительной. Вид был потрясающий.

Он наклоняет голову, пытаясь понять.

— В чем была проблема?

— В компании, — отвечает Пейсли, отбрасывая ручку. — Приятного вечера.

Пейсли выходит наружу навстречу теплому вечеру. Мы уже почти добрались до гольф-кара, когда кто-то окликает ее по имени.

Она оборачивается, ища источник голоса на освещенной площадке, уставленной гольф-карами.

Женщина подходит ближе, ее песочно-каштановые волосы собраны в пучок. Она выглядит знакомой, хотя я уверен, что никогда ее не встречал. Я замечаю, как Тег вылезает из кара, и все складывается воедино. Это мама Шейна и Тега.

— Так приятно снова видеть вас, Ребекка, — говорит Пейсли, распахивая руки для объятий. Она отстраняется и произносит:

— Это Клейн. Мой парень.

Мы пожимаем друг другу руки, и я вижу, от кого у Шейна глаза и нос. У Тега тоже. Я машу ему рукой, когда он идет за мамой, и он делает то же самое.

— Рада тебя видеть, Пейсли. Ты мне всегда нравилась, — она подносит вертикально раскрытую ладонь ко рту, словно раскрывает секрет. — Немного странно, что Шейн женится на твоей сестре.

Пейсли смеется.

— Согласна.

— Мама, — вздыхает Тег. — Ты обещала, что не будешь говорить такие вещи.

— Я обещала не говорить ничего подобного Шейну.

Тег извиняюще смотрит на Пейсли.

— Мне придется переделать формулировку этого обещания.

Ребекка пожимает плечами.

— Очень жаль. Никаких обновлений к старым договорам.

Тег качает головой.

— Мы пропустим нашу бронь, если не зайдем туда. Мне пришлось пожертвовать почкой, чтобы получить вид на океан.

Ребекка снова обнимает Пейсли.

— Не хотелось бы, чтобы пожертвования пропали даром. Рада снова видеть тебя, Пейсли. Приятно познакомиться, Клейн.

Они заходят внутрь, и Пейсли передает мне ключи от кара.

— Вернемся домой, но я не хочу заходить. Я хочу посидеть на пляже и успокоиться, прежде чем встретиться с кем-то.

Мы возвращаемся, но я прошу Пейсли подождать меня, пока я сбегаю внутрь и кое-что возьму. Через пять минут я возвращаюсь со стеклянным контейнером известной марки, двумя вилками и бутылкой вина.

Пейсли хлопает в ладоши.

— Это ковбойские спагетти?

Использовав ужасный акцент, я говорю:

— Ну конечно, дорогуша.

Пейсли целует меня в щеку.

— Все, что тебе нужно, — это сапоги и шляпа. Клейн-ковбой.

Она берет пляжное покрывало из второго ряда гольф-кара, и мы идем с нашей добычей на пляж.

— Еще один день прошел, — расстелив покрывало, Пейсли опускается на него.

Я раскладываю еду и напитки, а она смотрит на клочок солнца, виднеющийся на горизонте. Она берет вилку и снимает крышку с емкости, наклоняя голову, чтобы вдохнуть.

— Пахнет так, как я помню, — она наматывает спагетти на вилку. Пейсли счастливо вздыхает, жуя, и завершает свой огромный кусок словами: «И вкус тоже такой, как я помню».

Она делает еще несколько укусов и передает контейнер и вилку мне.

Пока я ем, она говорит:

— Я бы хотела, чтобы они все оставили в покое мое счастливое место. Зачем моему отцу понадобилось приезжать сюда и поднимать все это? Настоящая жизнь остается на материке. Этот остров — для хорошей жизни, и только для хорошей жизни. Моя сестра не должна выходить здесь замуж.

Я проглатываю еду.

— Может, это и ее счастливое место?

— На чьей ты стороне?

— Всегда на твоей. Но я был бы не слишком хорошим другом, если бы не предлагал взглянуть на что-то по-другому.

Пейсли толкает меня плечом.

— Что у тебя с отцом?

Я знал, что это произойдет. Мне удавалось избегать этого так долго только потому, что Пейсли уважительно относилась к моим границам, осторожно отступая, когда чувствовала, что подошла слишком близко.

Я откладываю почти пустой контейнер со спагетти. Начинаем.

— В детстве у меня была тяжелая дислексия.

Пейсли удивленно моргает. Она молчит, ожидая, что я продолжу.

— Я знаю, ты бы так не подумала, учитывая, сколько времени я провожу рядом с книгами. Я много работал, чтобы преодолеть это, — я смотрю на темную воду, легко представляя лицо отца, чувствуя его присутствие, когда он стоит надо мной за столом. — Преодолеть это было проще простого. Мучительным было время, предшествующее постановке диагноза. Его обнаружили поздновато, во втором классе. Я слушал окружающих и запоминал, что они говорят о той или иной книге. Я придумывал способы справиться с тем, что, когда я смотрел на слово, буквы путались. Но потом это стало проявляться в математике, потому что у нас были текстовые задачи. Мои оценки были очень плохими, и я помню, как мой отец стоял надо мной, когда я делал домашнее задание. Он смотрел, как я решаю задачки, и от этого становилось еще хуже, — мысленно я вижу, как дрожат мои маленькие пальцы, зажимающие желтый карандаш. — Он был жестоким. Он спрашивал меня, не идиот ли я. Не слепой ли я. Однажды он спросил мою маму, почему она родила ему сына-дурака.

Пейсли резко вдыхает, прикрывая рот ладонью.

— Я знаю. Это ужасно. То, что он сказал. Как он себя вел. Вскоре после этого он ушел. Мне казалось, что это моя вина, но мама сказала, что он сделал нам всем одолжение. В любом случае, она настоящий чемпион в этой печальной истории. Она прошла через весь процесс, чтобы добиться для меня индивидуальной образовательной программы. Благодаря ей меня приняли в школу, специально предназначенную для детей с дислексией. Но это было дорого, и даже с помощью государства было почти невозможно оплатить оставшуюся часть обучения. Но она справилась. Я не знаю как. Когда я думаю о том, чего ей, должно быть, не хватало, — жжение появляется в глубине моих глаз, — зная, как она жертвовала собой? Мне хочется найти отца, посмотреть ему в глаза и сказать, что он не победил. Он неудачник во всем этом.

— Да, это точно, — страстно настаивает Пейсли.

— Я знаю.

— Ты слышал о нем что-нибудь с тех пор, как он уехал?

— То тут, то там. Моя мама была единственным опекуном. Он платил алименты, пока нам не исполнилось восемнадцать.

— Когда ты видел его последний раз?

— Я столкнулся с ним на выставке дорогих автомобилей. Он был там с другом. С женщиной, — теперь я четко вижу, как он выглядел в тот день. Как брошюра о мероприятии торчала из его заднего кармана, вся согнутая, прежде чем он ее спрятал. Я сразу понял, что это он, даже со спины. — Он выглядел несчастным, и все, что я мог подумать, — это то, что он сделал это впустую. Какой смысл ему был сбегать из семьи, если он даже не собирался быть счастливым?

— Ты говорил с ним?

— Нет. Он поднял голову и увидел меня. Он кивнул мне, — я вытаскиваю пробку из бутылки вина и отпиваю из нее. — Он просто кивнул.

По сей день я не могу понять, рад ли я тому, что он оставил меня, или в ужасе.

— Что это, черт возьми, такое? — говорит Пейсли, повышая голос. — Если раньше я думала, что вкладываюсь в твою маркетинговую кампанию, то теперь я удваиваю свои усилия. Мы сделаем тебя опубликованным автором, Клейн, — она ткнула пальцем в землю. — Я найду адрес твоего отца и отправлю ему копию твоей первой книги. С фотографией моего среднего пальца.

Я не могу не улыбнуться ее суровым бровям и пылкому выражению лица.

— Это мило — то, как ты меня защищаешь.

— Никто не имеет права так с тобой обращаться, Клейн. Никто. И я с радостью найду твоего отца и скажу ему, что он упустил.

Полумесяц посылает дугу света на лицо Пейсли. Ее глаза стали как у воина, женщины с внутренней стойкостью и силой, готовой вступить в бой. Я тянусь к ней, заключая ее в свои объятия. Она прижимается ко мне, доверяя мне, пока я укладываю ее обратно на покрывало. Опираясь на одно предплечье, я смотрю на нее сверху вниз, наслаждаясь красотой ее лица и ее души.