(не) Обручённые (СИ) - Снегова Анна - Страница 17

К чёрту.

Злюсь ужасно.

Уже тогда бабником был, бабником и остался. Ничего не изменилось. Лишь бы кому-нибудь под юбку залезть. Всё-таки правильно говорят, власть развращает.

Чтобы как-то отвлечься, решаю сделать уборку в своём новом жилище. Тем более, я давно заметила, еще со времен своих первых путешествий по Оуленду, которые куда меня только не заносили – чужое место становится твоим именно после того, как своими руками там наведёшь чистоту. А я умела!

Моя страсть к физическому труду вспыхнула внезапно, когда отступила болезнь, всё детство приковывавшая меня к постели, из-за которой ничего тяжелее вилки мне поднимать не разрешалось. Едва вырвавшись на волю, я использовала любой шанс для того, чтобы сделать что-то руками или побежать куда-нибудь на своих собственных ногах. Меня находили то в кухне, помогающей готовить ужин кухарке, то в каморках служанок, то в конюшнях, то на крепостной стене с каменщиками… Слуги возмущались и отнекивались первое время, потом привыкли.

Тем более, брат не препятствовал моему увлечению, скорее наоборот. Дункан говорил, полезно принцессе знать, как живёт простой люд. Он рассказывал мне, что и сам когда-то начинал с того, что служил оруженосцем у знатного лорда в Закатном крае. Тэмирен при этом мечтательно улыбнулась и добавила, что тоже начинала свою карьеру с должности оруженосца. Я прекрасно помнила то время, когда она явилась к нам в холд, переодетая мальчиком. Брата она смогла обдурить, а вот от моего взгляда колдуньи её маскарад, конечно же, не укрылся. С этого началась наша с ней дружба.

Вообще, отдавать детей в услужение, чтоб начинали свой путь с низов и к моменту, когда освободится место лорда, наследник знал, что к чему в этой жизни - была обычная практика для детей богатых семей в Оуленде. Конечно, в тех семьях, где хотели вырастить порядочных и достойных будущих правителей. Что-то сомневаюсь, что Бастиану когда-нибудь приходило в голову чистить конюшни или самому себе пол подметать. Вспомнились длинные аристократические пальцы, то, как изящно в них выглядело перо…

А потом – вспышкой – как впивались жадно в мою грудь, белеющую в разорванном вырезе платья.

Швабра падает из рук.

Я снова ее поднимаю, растерянно оглядываю тесную кладовку, которую с трудом нашла в заброшенном крыле дворце. Надо найти что-то ещё… Но я забываю напрочь, что.

С огромным трудом возвращаю мысли в нужное русло.

Ведро и тряпки, да.

Жестяное чуть мятое ведро нахожу, а вот тряпки – нет, и мне приходится, повздыхав, разорить ещё соседние покои, по виду – гостевую спальню, стянув белые занавески с окна и безжалостно порвав их на несколько кусков поменьше.

Теперь бы воду раздобыть!

По трубам в заброшенных ванных комнатах, ожидаемо, ничего не течёт.

Вспоминаю с трудом, что тут где-то во внутреннем дворе был фонтан. Брат с женой ещё переглядывались загадочно, когда о нем рассказывали, - но я обычно понимаю, о каких вещах лучше их не расспрашивать.

Тем не менее, цепкая память эту деталь заботливо сохранила, и вот теперь я бреду по запылённым коридорам с обрушившимся местами потолком, хрустя по кускам штукатурки, ищу чёртов фонтан и проклинаю свою бредовую идею остановиться здесь на постой.

Что мне стоило снять комнату в таверне?

Или, на худой конец, остановиться у этого… как его… Алана Фостергловера? Потерпела бы как-нибудь шумные компании до утра, зато с водой был бы полный порядок, да и кормили бы меня без сомнения как на убой, памятуя хвалёное Фостергловерское гостеприимство.

Желудок подсказал, что пора поторопиться с уборкой.

К счастью, я шла в правильном направлении – и вскоре уже, щурясь, выходила во двор-колодец, над которым по голубому южному небу плыли легкомысленные южные облака. Фонтан, пусть и основательно облупленный, был на месте, журчал прохладными струями, а вокруг него разрасталась буйными плетями растительность, обвивая стены, заползая в выбитые окна и вспыхивая тут и там венчиками пурпурных орхидей.

Здесь отчётливо фонило магией. Впрочем, ничего удивительного не было в том, что под здешним солнцем и практически в отсутствие зимы природа берёт своё там, откуда уходят люди.

Пока набирала воду, мне стало жарко. Пожалуй, я не продумала гардероб, когда пускалась в незапланированное путешествие. Мысленно добавила ещё один пункт в список дел в Саутвинге.

Передать послание Фостергловеру…

Побродить по достопримечательностям (в идеале, одной, конечно же – надеюсь, не напросится в провожатые. Хотя зависеть будет от того, что там братец в послании понаписал)…

Заглянуть в Школу колдуний и проверить теорию Малены по поводу того, что мне жизненно необходимо учиться. Сначала я отмахнулась от этой идеи, но теперь, принимая во внимание, что моя магия начала своевольничать и сама выбирать траектории «выброса» меня при прыжке, не мешало бы научиться лучшее её контролировать. Так, что там ещё было в списке…

Забыть Бастиана.

Учитывая, где именно я решила остановиться в Саутвинге – можно мне уже присваивать звание почетной дуры Полуночного крыла и всего Оуленда заодно.

Ещё сильнее рассердившись, я перенеслась обратно в покои Баса с тяжеленным ведром воды и принялась вымещать злость, отдраивая их до блеска.

Я даже протёрла каждую-каждую раму на его картинах! И на портрете, конечно же, заодно высказала ему прямо в лицо всё, что думаю о возмутительных размерах его кровати.

Я даже сняла и вытряхнула во дворе балдахин и шторы! А постельное белье и покрывало оставила на солнышке сушиться. Благо, теперь я знала, где фонтан, а значит, могла «скакать» туда-сюда, сколько мне заблагорассудится, ориентируясь на маяк-воспоминание.

Правда, когда мыла полы в кабинете, завесила портрет обратно. Мне показалось, что он на меня неприлично пялится своими бесстыжими глазами.

В конце концов, когда солнце пустилось по дуге в сторону крыш, я оглядела свою работу, с удовлетворением констатировала, что всё сверкает, а также уже без удовлетворения – что мне пора добавить в список ещё один пункт, «постараться не поехать кукушечкой».

Потому что разговоры с портретами и смущение от необходимости при них нагибаться – это, конечно же, перебор.

Снова отдёргиваю занавесь.

- Доволен? Этого ты добивался? Свести меня с ума?

Бастиан с портрета довольно улыбается и не спорит.

Подаюсь ближе, рассеянно веду кончиками пальцев по выцветшей позолоте резной деревянной рамы. Закусив губу, снова смотрю.

Сейчас он стал красивее, чем в свои восемнадцать лет. Вот эта почти женственная смазливость ему не очень шла. Шелка и бархат, инкрустированные драгоценными камнями и до блеска отполированные, без единой царапины парадные доспехи… Это всё не его.

Ему идёт тьма.

Невольно сравниваю. Жестокая память помнит каждый штрих. Я сама бы нарисовала новый портрет, если б умела.

Я помню так остро и отчаянно, что стоит закрыть глаза – и его лицо передо мной, как живое.

Резкие, мужские черты. Он стал шире в плечах, волосы больше не выглядят, словно они ухоженнее, чем у меня – стрижены короче, чем на портрете, у него теперь не зеркальный шёлк, а лохматая, буйная грива.

Нарисованный цветок держат такие белые, изящные руки! Сейчас у него руки грубые, но сильные… кажется, он говорил, что в камере умудряется делать какие-то физические упражнения, чтобы не превратиться в живой скелет.

Этот юноша, изображённый придворным художником, – полуденное солнце, такое же яркое, как в небе над Саутвингом, он сверкает и слепит бликами доспехов, беспечно соблазняет улыбкой.

Бастиан сейчас – полуночная тьма, он соткан из теней и тянет туда, во тьму, гипнотическим мерцанием тёмных глаз. И мне кажется, он разучился улыбатьсятак.

Отдёргиваю руку, сжимаю пальцы в кулак.

Я уже чувствую предвестники наступления ночи. Меня кроет. У меня начинается ломка.

Срочно отвлечься!

Что там ещё было в моём списке?