Происхождение нашего народа. Заметки об истории - Булгаков Михаил Александрович - Страница 3

Вполне естественно, что все исторические коллизии романисты трактовали в патриотическом ключе. Это касается, например, весьма популярных романов Леонтия Раковского «Генералиссимус Суворов» (1938–1946), «Адмирал Ушаков» (1952), «Фельдмаршал Кутузов» (1945). Раковский умел писать занимательно. Разумеется, плодовитого автора критиковали за легковесность, зато его часто переиздают и в XXI веке.

Приветствовалось подчеркивание исторически обоснованной дружбы будущих народов СССР. Дружба всегда даётся с боями. Самое шумное сражение разразилось вокруг книги известного грузинского писателя. «Временами, когда читаешь роман Гамсахурдиа, кажется, что это не роман советского писателя, а какие-то древние придворные летописи», – писал Анатолий Тарасенков о романе «Давид Строитель».

Дискуссия вокруг этой книги развернулась ещё в 1946 году. На неё обрушился Виктор Шкловский, упрекнувший Гамсахурдиа в том, что он не коснулся темы русско-грузинского содружества и вообще впал чуть ли не в монархизм. Гамсахурдиа опубликовал запальчивый «Ответ критику», в котором заявил, что говорить о неких связях между Русью и Грузией в Х веке – фальсификация. Писатель попытался парировать и другие обвинения: «Я не мог показать, как народ управлял страной, так как в это время простонародье не пускали за пределы хлебопекарни, бойни и кустарных маслобойных фабрик. В обоих романах довольно детально отображены мною процессы труда и борьбы народа, показано, как воины царя Давида дрессировали лошадей, как делали барьеры и рвы для конницы, как строили подвижные деревянные башни и осадные сооружения, как боролись и страдали… Очень занятно то обстоятельство, что Шкловский меня учит любви к моему же народу». Эта перепалка ценна тем, что в ней обозначились ценности, которые заявлялись сверху и националистические тенденции писателей-историков.

В 1960-е годы громко заявил о себе наш самый кассовый исторический романист ХХ века – Валентин Пикуль, воспитанный на патриотическом всплеске 1940-х.

Он не был мастером сюжетной интриги. И, строго говоря, лучшие его книги посвящены не далёкому прошлому, а Великой Отечественной. Ведь Пикуль был юнгой северного флота. Но сенсацию произвели его исторические романы, в которых Пикуль «брал» в том числе и тем, что не стеснялся бульварщины, сознательно обращаясь к массовому читателю, приноравливаясь к его вкусам. Его любимый герой – всё превозмогающий русский воин. Настоящий Иван из сказки, который и в огне не горит, и в воде не тонет.

К тому же, Пикуль писал просто страстно, с любовью и ненавистью. И, в отличие от многих собратьев по Союзу писателей. не почивал на лаврах, постоянно поддерживая читательское внимание новыми сюжетами.

Его первый исторический роман – «Баязет» (1960) – обращался к не самой известно, но героической странице русской истории. За ним последовали «На задворках великой империи» (1966), «Пером и шпагой» (1970). Каждая книга собрала миллионы читателей.

Когда исследователи и журналисты (например, Евгений Анисимов в статье «Феномен Пикуля – глазами историка», 1987) брались критиковать Пикуля за недостоверность – получалось недобро и неубедительно. Да, он не работал в архивах, ему вполне хватало историографии, мемуаристики и романистики. Да, любил преувеличивать, додумывать, добавлять эффектности – но кто будет читать пересказ диссертации в обложке исторического романа? Критиков по-настоящему раздражали не неизбежные неточности, а идеология Пикуля. Либералов не устраивал его ура-патриотизм, консерваторов – памфлетная оценка эпохи Николая II («Нечистая сила», 1979). Упрекали его и в национализме. «Инородцы» у Пикуля частенько оказывались своего рода «козлами отпущения».

А «книголюбы» выстраивались в долгие очереди за новыми и старыми изданиями Пикуля. Его популярность не рассеялась и после распада СССР.

В сферу повышенного читательского интереса десятилетиями входили также романы Антонина Ладинского («Анна Ярославна – королева Франции» (1961), «Последний путь Владимира Мономаха» (1965), «Когда пал Херсонес») и Всеволода Никаноровича Иванова («Иван Третий», «Чёрные люди», «Ночь царя Петра», «Императрица Фике»).

Высоко котировались на книжном рынке и издания Валентина Иванова, автора трилогии «Повести древних лет» (1955), «Русь изначальная» (1961), «Русь великая» (1967). Он воспевал величие древней, в том числе долетописной Руси. Сенсационности добавлял полузапретный дух «родноверия», русского язычества, которому автор явно симпатизировал. Во многом Иванов сам и сочинил эту религию.

На закате ХХ века лидером жанра был Дмитрий Балашов, открывший историю московской Руси в подробностях, незримых для других писателей. В 1967 году он опубликовал свою первую историческую повесть «Господин Великий Новгород».

Балашов навсегда окунулся в далёкое прошлое Руси, добиваясь полной органичности повествования.

Делом жизни стал для него цикл романов «Государи Московские»: «Младший сын» (1975), «Великий стол» (1979), «Бремя власти» (1981), «Симеон Гордый» (1983), «Ветер времени» (1987), «Отречение» (1989). ХХ век преломился и пошёл на убыль – а Балашов из своего новгородского далёка всё слагал книги о великих князьях Белокаменной. Это был достойный финальный аккорд исторической романистики ХХ столетия. Полное погружение в историю, к которой автор относился с пиететом, но не выхолащивал её до канонов политкорректности.

Так было до Булгакова, при Булгакове и после Булгакова. В беллетристике. Но в 1936 году, обложившись книгами Соловьева и Устрялова, он – врач по образованию – видел себя в амплуа историка и педагога.

Впервые вопрос о качестве преподавания истории в советских школах был рассмотрен 5 марта 1934 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Наркому просвещения РСФСР А.С. Бубнову было поручено к следующему заседанию доложить о постановке преподавания истории в школах и предложить необходимые меры для улучшения этого дела. Уже 20 марта, заслушав доклад Бубнова, члены Политбюро приняли постановление о необходимости в сжатые сроки подготовить комплекс новых учебников по истории, а также восстановить исторические факультеты в университетах.

Михаил Афанасьевич Булгаков был неравнодушен к музе Клио. Больше того, у него сформировался собственный взгляд на исторические процессы. И не только потому, что «Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!». По отношению властей к истории можно судить о переменах государственной идеологии, а революционный кавардак двадцатых Булгакова не устраивал. И не его одного. И государству, и школе потребовалось возрождение классической исторической науки.

В мае 1934-го вышло постановление Совнаркома и ЦК «О преподавании гражданской истории в школах СССР»: «Учебники и само преподавание носят отвлечённый, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлечёнными социологическими схемами». Рубежное постановление! Восстанавливались исторические факультеты. Было принято решение ввести элементарный курс истории СССР в 3–4 классах, а в 5–7 и в 8—10 классах проводить параллельно изучение истории СССР и всеобщей истории. В прежнем курсе обществоведения историю преподавали схематично, клочковато. А уж младшеклассников точно не знакомили ни с Дмитрием Донским, ни с Суворовым. Для подготовки учебника для 3–4 классов организовали две авторские группы – под руководством И. Минца и З.Лозинского. Они должны были работать в режиме соревнования. Революционная постройка трещала…

Учебники двадцатых годов пестрили проклятиями в адрес «царей и их слуг». Героическими страницами истории считались только мятежи, только тайная и явная борьба против самодержавия. Даже с точки зрения марксистского позитивизма здесь ощущался перегиб: подчас и к событиям XVIII века относились с позиций века ХХ с его массовым пролетариатом. Полного ниспровержения всей нереволюционной культуры, конечно, не было. Даже в первом послереволюционном плане монументальной пропаганды фигурировали Андрей Рублёв и Фёдор Достоевский, а не только Емельян Пугачёв и Александр Герцен. Но историки под флагом академика Покровского впали в радикальный социологизм. При этом историческая наука развивалась мощно: в особенности – в исследовании экономических отношений, истории науки и техники. Но на учебниках система Покровского сказывалась вполне разрушительно.