Мыши Наталии Моосгабр - Фукс Ладислав - Страница 62

– Не растворится, – сказал господин Штайнхёгер, – но изрядно промокнет, а может, и утонет. Встретил я недавно в проезде двоих, – беспокойно сказал господин Штайнхёгер, – не была ли это случайно полиция?

– В третий раз ко мне приходили, – кивнула госпожа Моосгабр у буфета, она месила на доске тесто, – в третий раз были здесь.

– Но скажите, пожалуйста, – выпалила привратница и схватилась за шею, – скажите, пожалуйста, что они хотели? Опять пришли спрашивать, где вы родились, кто родители, про школу да про Кошачий замок?

– Но главное теперь другое, – покачала головой госпожа Моосгабр, – как я ходила в Черный лес. И не случилось ли там со мной чего-нибудь, когда я была маленькая. Не приключилась ли там какая-нибудь загадочная история. Не видала ли я там огромную мышь, или льва, или еще что-то…

– Да вы что, льва в лесу! – засмеялась привратница так, что даже качнулась на диване, а вместе с ней и Штайнхёгеры, потому что сидели рядом, – вот уж, право, вопросики, разве львы бывают в лесу? Львы живут только в пустыне.

– Львы живут в пустыне и в джунглях, – кивнул господин Штайнхёгер, – у нас их нет, разве только в зоо.

– Пришли посмотреть, как я живу, – сказала госпожа Моосгабр у буфета, продолжая месить на доске тесто, – в третий раз пришли посмотреть, как я живу. Как долго я, мол, здесь. Я сказала, что без малого век, по меньшей мере пятьдесят лет каждый здесь меня знает. И еще они рассказали какое-то предание о Кошачьем замке, и почему он так называется, и что там мышей было видимо-невидимо, и что когда-то ходил туда крысолов, и еще спрашивали, хожу ли я на могилу мужа под Этлихом. Не раз заговаривали и о Везре, точно не верили мне, что он вернулся из тюрьмы, на этот раз спросили меня, почему я никогда не имела киоска, если так мечтала о нем, пришлось им сказать, что Везр всегда обирал меня. А под конец, – сказала госпожа Моосгабр, не переставая месить тесто, – под конец написали рапорт и попросили у меня воску. Я дала им свечу.

– Им надо было его запечатать? – спросил господин Штайнхёгер, и госпожа Моосгабр кивнула.

– Наверное, надо было, – засмеялась привратница, – полиция же.

– Я дала им печатку из столика, что в комнате, – сказала госпожа Моосгабр у буфета и потом подошла к столу за ванилью и миндалем.

– Вы говорите, что полиция всегда такая вежливая, когда приходит к вам, – сказала привратница и отпила чаю, – но знаете, госпожа Моосгабр, она всегда вежливая. Она еще и очень извиняется, что вас беспокоит.

– Извиняется, – кивнула госпожа Моосгабр задумчиво и прикрыла тесто на буфете салфеткой, видимо, чтобы взошло, потом вытерла руки о фартук и тоже села на стул.

И в кухне на минуту воцарилась тишина. Потом часы у печи пробили четыре, и в проезде раздался стук.

Госпожа Моосгабр встала, но была спокойна.

– Кто-то, верно, идет, – сказала она сухо.

– Останьтесь здесь, – сказала привратница, – я сама отворю. – И она во второй раз встала с дивана и вышла в коридор открыть дверь.

Вдруг из коридора донеслись какие-то голоса, голоса, каких здесь, пожалуй, никогда еще не раздавалось, – никто и глазом не успел моргнуть, как в кухню вошли трое. Высокая стройная женщина с тонким надменным лицом и с черной папкой, а за нею – два господина.

– Мы, наверное, не вовремя, – сказала высокая стройная женщина с черной папкой, оглядев кухню, – у вас гости.

– Соседи по дому, – сказала госпожа Моосгабр, почти не веря своим глазам, – это Штайнхёгеры и госпожа Фабер, наверное, вы ее помните, помните с похорон… А это госпожа Кнорринг из Охраны и господин Смирш с господином Ландлом. Схожу в комнату, – сказала госпожа Моосгабр, не веря своим глазам, – за стульями.

Штайнхёгеры встали с дивана и поклонились, а госпожа Фабер на стуле, прямая и холодная, оторвала взгляд от двери комнаты и кивнула. Штайнхёгеры хотели проститься и уйти, возможно, госпожа Фабер – тоже, но госпожа Кнорринг покачала головой.

– Не беспокойтесь, – сказала она, – мы всего на минутку. Идем с репетиции хора, перешли перекресток у торгового дома «Подсолнечник» и вот зашли сюда.

Тем временем госпожа Моосгабр принесла из комнаты стулья, госпожа Кнорринг расстегнула пальто и, не выпуская из руки ноты, села. Потом сели господин Смирш и господин Ландл. Госпожа Кнорринг снова кивком попросила Штайнхёгеров сесть, и Штайнхёгеры, беспокойные, удрученные, снова сели на диван рядом с привратницей.

– Мы зашли к вам, госпожа Моосгабр, – сказала госпожа Кнорринг и обвела взглядом стол, буфет и плиту, – чтобы сказать вам, что Охрана действительно уже переехала. Мы уже в Керке в одноэтажном доме, адрес я вам дала в прошлый раз. В нашей бывшей Охране сейчас тюрьма. И в моей канцелярии, и рядом у господ Ротта и Кефра, и в залах ожидания, и в коридорах, и на верхнем этаже – всюду тюрьма, а где тюрьма, там и люди. Перестраивать ничего не пришлось, на окнах уже были решетки, потому они и выбрали этот дом. Возможно, – госпожа Кнорринг огляделась, – заберут под тюрьму еще кое-что. Например, один приют, принадлежащий епископскому совету. Он в тихой боковой улочке, и на первом этаже там тоже решетки. Но кажется, – госпожа Кнорринг посмотрела на стол и на буфет, – госпожа Моосгабр печет. Пироги на завтра. Ах, какой аромат!

– Пироги на завтра, – кивнула госпожа Моосгабр у буфета и открыла тесто, – жаль, не могу вас угостить. Пока испеку, будет вечер, целый день пеку. Кладу туда ваниль, изюм, миндаль…

– Она цельный день печет, – тут же кивнула привратница, сидя на диване, и схватилась за шею. – Однажды она уже пекла цельный день такие пирожки. Госпожа Моосгабр угостит вас хотя бы чаем. – И когда госпожа Моосгабр кивнула и отошла от открытого теста на буфете к плите, привратница сказала: – Госпожа Моосгабр берет эти пирожки на завтрашний ужин к вдовцу. Взгляните, чего только нет у нее, и масло тоже. Вон там на буфет она только что положила ваниль и миндаль, а сколько у нее еще за этой миской с тестом всяких пакетиков и коробочек! Вот здесь, в этом кульке на столе, – привратница указала, – сахар.

– Пирожки будут несомненно хорошие, – кивнула госпожа Кнорринг, оглядывая стол и буфет, и переложила ноты из одной руки в другую, – жаль, что господина Фелсаха не будет дома, он уже на Луне. Дома останутся только мальчик и экономка, а может, еще придут студенты. Очень интересно, – госпожа Кнорринг поглядела на госпожу Фабер, которая сидела прямая и холодная, с неподвижным лицом и уже снова смотрела перед собой, поглядела и на Штайнхёгеров, сидевших на диване рядом с привратницей, по-прежнему беспокойных и удрученных, – очень интересно, как пройдет завтрашний праздник. Люди волнуются… – Она посмотрела на господина Смирша – как и господин Ландл, он все время молчал и только озирался кругом.

– На площади Анны-Марии Блаженной и на площади Раппельшлунда скопища людей, – беспокойно сказал господин Штайнхёгер.

– Их полным-полно и на перекрестке у торгового дома «Подсолнечник», – беспокойно и удрученно сказала госпожа Штайнхёгер, – но когда мы шли, люди уже расходились.

– Они снова там, – сказала госпожа Кнорринг и задумчиво поглядела перед собой, – они у Государственной оперы, и на проспекте Дарлингера, и у театра «Тетрабиблос». Они и перед Академией музыки, и перед протестантской часовней на улице Джузеппе Верди, и перед кафедральным собором святого Квидо Фонтголландского. Они и у редакции «Расцвета». А что вы на это скажете? – Госпожа Кнорринг повернулась к господину Смиршу. – Минуту назад мы с вами видели, что творится у редакции «Расцвета»…

– Не знаю, мадам, что и сказать, – пожал плечами господин Смирш, – там всегда люди. Обмениваются марками, говорят о спорте, о трансплантациях, о небе… и на площадях и на улицах в канун именин княгини людей всегда предостаточно, десятилетиями уж так повелось.

– Но сегодня все иначе, – сказала госпожа Кнорринг сухо и, переложив ноты из одной руки в другую, посмотрела на часы у печи, – сегодня люди у «Расцвета» не обмениваются марками. Сегодня там не говорят о фукусах и прочих водорослях. Нынче людей повсюду больше, чем в прошлые годы, а в городе особое напряжение. И ладана нынче как-то меньше, чем прежде.