Мыши Наталии Моосгабр - Фукс Ладислав - Страница 71

– Угу, – кивнула госпожа Моосгабр и посмотрела на звонок, – Охрана теперь в Керке. Хотели сделать тюрьму еще из приюта в одной боковой улочке, потому что там тоже решетки на окнах.

– А ваши дети, – улыбнулся Оберон Фелсах, – живут у вас?

– Нет, – покачала головой госпожа Моосгабр, – заходят иногда, а потом чинят зло. Однажды делили меж собой краденое, думаю, ограбили кого-нибудь возле кладбища у Филипова, там по ночам творятся странные вещи. Однажды пригласили меня в ресторан, а сами удрали. В другой раз спрятали у меня посылки, ворованные в метро на станции «Кладбище», а то как-то надули меня с газетами, люди камнями меня едва не закидали, осталась у меня одна веревка. А еще раз хотели спустить меня в какой-то колодец, чтобы я достала оттуда клад для них. А на днях на могилу, за которой я ухаживаю, поставили плиту с моим именем. Дочь Набуле развелась, и я совсем не уверена, что она снова захочет выйти замуж. Госпожа экономка опять идет, – сказала госпожа Моосгабр, глядя на темную дверь у лестницы.

Оберон Фелсах встал, подошел к стене и нажал кнопку.

– Боюсь, – простонала экономка в кружевном фартуке и чепце, простонала издалека, даже не подходя к столу и креслам, – боюсь, что студенты не придут. Большая демонстрация, передавали по радио.

– …в последний раз призывает граждан разойтись, – как раз говорил голос в стене, – в ином случае будут приняты чрезвычайные меры, будет пущено в ход оружие. Необходимо, – говорил диктор, – чтобы государственный праздник, день рождения вдовствующей княгини правительницы Августы, прошел достойно, как и в прошлые годы. В провинции, где люди начитанны, образованны и умны, царит полное спокойствие. В княжеском дворце проходит заседание, ожидают появления министра полиции Скарцолы…

– Вот видите, – сказал Оберон Фелсах и улыбнулся госпоже Моосгабр, – там его еще нет. Министр полиции на заседание пока не пришел. Возможно, он сейчас в Кошачьем замке, – улыбнулся Оберон Фелсах, – в Кошачьем замке в предгорье, самолетом туда всего час. Но одно очевидно, – сказал Оберон Фелсах ясным, твердым голосом и странно посмотрел на дверь зала, – полиция хранит молчание. Полиция молчит, и между армией и ею может произойти… – он посмотрел на дверь зала, – схватка.

Экономка снова покинула зал, исчезнув за одной из темных дверей, а госпожа Моосгабр быстро кивнула и сказала:

– Вы знаете толк в этих оккультных науках. Наверное, знаете и что предсказывают звезды об этом событии? Наша привратница, – сказала госпожа Моосгабр, – этим очень интересуется.

– Звезды предсказывают странные вещи, – Оберон Фелсах выключил радио и снова сел в кресло, – звезды предсказывают потрясающие перемены. Раппельшлунд определенно знает об этом и потому призвал армию. Призвал армию, чтобы оказывать происходящему сопротивление. Я же вам сказал: все, что впереди, можно одолеть и изменить, – Оберон Фелсах улыбнулся и прошелся ладонью по длинным черным волосам, – изменить нельзя только то, что уже произошло.

– Когда дочка выходила замуж, – сказала госпожа Моосгабр и осторожно отпила еще немного кофе, – на ее свадьбу я напекла пирожков. Я пекла их целый день, положила туда ваниль, изюм и миндаль. И творог. А она схватила их и выбросила на двор лошади. И меня потом выгнала. А я, когда дети были маленькие, пела им колыбельную, и на эту свадьбу надела свое единственное праздничное платье. Длинную черную блестящую юбку, в какой я сейчас, и кофту.

– А эту шляпу, серьги, бусы вы на свадьбу не надевали? – спросил Оберон Фелсах с большим любопытством, хотя, возможно, это просто показалось, и посмотрел на госпожу Моосгабр.

– На свадьбу я их не надевала… – покачала головой госпожа Моосгабр и оглядела зал: красные светильники в руках у скульптур под лестницей, расщепленный стебель фонтана, свою большую черную сумку и завязанный веревкой сверток у стены, – на свадьбу я их не надевала. А эти студенты живут у вас давно?

– Давно, – кивнул Оберон Фелсах, – это сыновья друзей из провинции. Учатся здесь в высшей школе.

– Я тоже знала одних студентов, – сказала госпожа Моосгабр, – что покупали у моей дочери в лавке – до того, как ее оттуда выгнали, – магнифон. Они тоже жили в какой-то прекрасной вилле у одного богатого купца. Были на дочериной свадьбе. Я сидела рядом с ними.

– Наши никогда магнитофона не покупали, – сказал Оберон Фелсах, – это совершенно точно. Он им ни к чему, здесь у них радио, телевизоры и все, что душе угодно. Магнитофон у них наш.

Оберон Фелсах с минуту помолчал, глядя на госпожу Моосгабр. На ее шляпу, на разноцветные бамбуковые шары под шеей, на серьги, на красные подвески на длинных блестящих проволоках, глядел он и на ее красно-белые щеки, на крашеные губы и брови, а госпожа Моосгабр осматривала зал, особо приглядываясь к расщепленному стеблю фонтана. Потом снова потянулась белой перчаткой к чашке и снова немного отпила. За то время, что была здесь, она отпивала из чашки много раз и пока еще не доливала ее. Но она об этом не думала. В те минуты, когда Оберон Фелсах молча смотрел на нее, ей казалось, что он как-то странно улыбается. Он улыбался странно с самого начала, но теперь у госпожи Моосгабр создалось впечатление, что улыбается он еще более странно, хотя объяснить себе это она не могла. «Может, он потому так улыбается, – подумала она, – что понял, как я обеспокоилась, когда он стал смотреть на дверь. Всякий раз после новостей смотрел… может, понял, что я слежу за ним. Он и в самом деле говорит как взрослый, как писатель, но…» И вдруг госпоже Моосгабр пришла в голову совершенно новая мысль. У нее вдруг сложилось впечатление, что все слышанное об этом мальчике от госпожи Кнорринг и от его отца-оптовика никак не соответствует действительности. Никак не соответствует тому, каким он ей представляется на самом деле. Дескать, упрямый, дерзкий, нуждается в дисциплине… Госпожа Моосгабр делала вид, что не замечает его улыбки. Но мальчик наконец сказал:

– Вы, я видел, пришли в прекрасной странной шубе. Она полосатая, как тигриная шкура, а вокруг шеи огромная грива.

– Я ее редко ношу, – сказала госпожа Моосгабр быстро.

– Но сегодня вы надели ее, – сказал Оберон Фелсах, – наверное, потому, что шли к нам и что сегодня государственный праздник. А теперь послушайте… – Оберон Фелсах вдруг улыбнулся и посмотрел на дверь зала, – теперь послушайте. Теперь послушайте, – он посмотрел на дверь зала, и его черный взор над бледным лицом засверкал, – студенты уже здесь.

И только он это проговорил, как дверь зала открылась и на пороге появились два молодых человека.

Оберон Фелсах встал с кресла, его бледное лицо осветилось радостной улыбкой.

– Боже, как вы угадали, – изумилась госпожа Моосгабр.

Меж тем студенты уже вошли в зал – свои красивые плащи они не сняли, а лишь расстегнули. У них были тонкие, довольно возбужденные лица, и все-таки – госпожа Моосгабр это заметила, – все-таки они были совершенно спокойны. Вдруг у госпожи Моосгабр замерло сердце. В свете хрустальных люстр зала стоял перед ней молодой человек в темном клетчатом пиджаке и шелковой рубашке – Лотар Баар, а рядом – его друг Рольсберг. Два студента со злополучной свадьбы Набуле.

– Добрый вечер, мадам, – сказал Лотар Баар, – мы знали, что вы придете. Это мой сокурсник… Мы живем у господина Фелсаха.

И вдруг госпоже Моосгабр показалось, что они не хотят, чтобы она представилась им, ей вдруг показалось, что и они не хотят назвать свои имена, вдруг показалось, что они вообще не узнали ее и принимают за кого-то другого… «Конечно, – вспомнила она, – я выгляжу иначе, чем на той злополучной свадьбе, я выгляжу как артистка, или купчиха с Канарских островов, или как жена камердинера, и все-таки они знают, что это я, оптовик наверняка сказал им, что это я, Наталия Моосгабр из Охраны. И мальчик Оберон Фелсах, и их старая экономка знают это. Или может быть… – госпожа Моосгабр вдруг осеклась, – может быть, это все-таки не господин Баар и не господин Рольсберг…»

– Город на ногах, – сказал студент в темном клетчатом пиджаке, – на улицах и площадях видимо-невидимо народу.