Девственница мафиози (ЛП) - Финелли Мила - Страница 73

— Хорошо, что мы все здесь, — наконец сказал мой свекор. — Нам нужно похоронить вражду ради моих дочерей.

— При всем уважении, Роберто, — мягко сказал Раваццани. — Это счастливый случай, не так ли? Мы не должны ворошить прошлое и рушить его.

— И при всем уважении к тебе, Фаусто, — сказал Манчини. — Ты не можешь отказать в желании умирающего, особенно накануне свадьбы его дочери. Теперь мне нужно знать, что вы трое будете работать вместе, как семья, после того, как меня не станет.

Рот Д'Агостино скривился от отвращения, словно он съел кислый лимон.

— Ты просишь невозможного. Между нами слишком много вражды.

—Чепуха. — Манчини пристально посмотрел на каждого из нас. — И ради моих дочерей вы сделаете это.

Никто больше не протестовал, потому что Манчини знал, как ударить по нам сильнее всего: упомянув женщин, которых мы любили.

Раваццани проверил время на своих золотых часах, затем молча отпил свой напиток, в то время как нога Д'Агостино снова начала подпрыгивать.

— У меня нет никаких проблем с Бускеттой, — беспомощно заметил Д'Агостино.

— Я бы сказал то же самое, — сказал я, — если бы ты не держал моих людей под прицелом, пока они не отпустили мою жену.

— Она просила меня помочь ей сбежать от тебя. Что мне было делать?

— Не лезь в это дело?

Д'Агостино откинул голову назад и выпустил три идеальных кольца дыма к потолку.

— Когда сестра моей женщины зовет на помощь? Если ты думаешь, что я могу отказать, значит, ты не встречался с Джианной Манчини.

— Мы все можем согласиться, — сказал Манчини немного громче, — что защита ваших жен имеет первостепенное значение. Если с моими дочерьми будут плохо обращаться или им будут угрожать каким-либо образом, то я ожидаю, что один или несколько из вас вмешаются.

— Ради всего святого, я не обращался с ней плохо, — прорычал я.

Раваццани с грохотом поставил свой хрустальный стакан на стол.

— Ты выгнал ее. Думаю, это подходит, Бускетта.

— Я отпустил ее — то, на что ни один из вас не был достаточно мужчиной, чтобы сделать это, когда ваша женщина хотела уйти.

— Да, я знал историю между Раваццани и его женой, а также между Д'Агостино и Джией. Эти двое могли попытаться вести себя как святые, но они были далеки от этого. Оба удерживали женщин против их воли.

Температура воздуха упала еще на двадцать градусов. Д'Агостино и Раваццани уставились на меня, их глаза обещали возмездие.

— Достаточно, — неодобрительно сказал Манчини. — Вот о чем я говорю. Вам троим нужно отбросить прошлое и работать вместе.

— Женщина Д'Агостино приехала в Сидерно, — сказал Раваццани, — и я позволил своей жене приехать сюда, чтобы быть с семьей. Я не держал сестер порознь. Я думаю, это лучшее, на что мы можем надеяться в данный момент.

— Вы трое настолько близоруки, что не видите, чего вы добиваетесь благодаря крепкому партнерству? Если вы помогаете друг другу, вы становитесь намного сильнее.

— Без обид, — сказал Д'Агостино, — но я не думаю, что мы будем вести бизнес с Коза Нострой.

— И мне не нужна помощь других, чтобы оставаться сильным, — добавил Раваццани.

Манчини вздохнул и потер глаза.

— Mamma mia (О, Господи), даже по просьбе умирающего вы не желаете сотрудничать.

Я думал об Эмме и о том, чего она хотела бы от своей семьи после смерти Манчини. Она хотела бы оставаться рядом со своими сестрами и их семьями. Ей не хотелось бы вражды между Сицилией, Сидерно и Неаполем.

Ради Эммы я мог бы сделать это.

— Что ты предлагаешь? — спросил я Манчини.

— Наконец-то кто-то готов выслушать. — Манчини откинулся на спинку стула.

— Мы бизнесмены, так что давайте заниматься бизнесом. Что каждый из вас хочет, чтобы урегулировать свои долги друг перед другом?

Мне было легко ответить на этот вопрос.

— Наркоторговля, которую Раваццани украл из Палермо.

— Нет, — коротко ответил Раваццани.

— Я не прошу всего, — уточнил я. — Только часть того, что ты украл.

— И я сказал нет, — сказал он. — Зачем мне укреплять Коза Ностру за счет собственных карманов?

— Потому что Бускетта — это семья, — Манчини позволил этому осознать себя. — По той же причине, по которой я передаю свою империю Вито.

— Да, теперь, когда ты об этом заговорил. — Раваццани поднял свой бокал и покрутил кристалл в ладонях. — Я хотел бы знать, почему моего сына не рассматривали?

Манчини, казалось, был сбит с толку этим вопросом.

— Джулио? Потому что у него есть Испания.

— Нет, я имел в виду Раффаэле, твоего собственого внука.

Я фыркнул.

— Потому что ему четыре.

— Это значит, — сказал Д'Агостино, — что ты бы управлял им вместо него, и тебе вряд ли нужно больше силы. Мой брат — правильный выбор.

— Вот что я пытаюсь объяснить, — сказал Манчини.— Мы не можем допустить, чтобы дома были в ссоре. Это плохо для бизнеса, и это плохо для моих дочерей. Нам нужно оставить прошлое в стороне. Сегодня вечером.

— То, чего ты просишь, — это чтобы я уступил, — сказал Раваццани, пренебрежительно махнув пальцами. — Я отказываюсь от всего и ничего не получаю взамен.

— Чего ты хочешь? — спросил Манчини.

Раваццани медленно наклонил голову в сторону Д'Агостино. И ждал.

Д'Агостино замер.

— Чёрт, нет.

Раваццани пожал плечами, идеально приподняв плечи в своем пиджаке.

— Тогда нам больше нечего здесь обсуждать.

— Прекратите! — Манчини слабо ударил рукой по подлокотнику кресла. — Я твой тесть, и я умираю. Я помирился со своими тремя дочерьми. Не заставляй меня звать их сюда и смотреть, за каких трусов они вышли замуж.

Трусы?

Я стиснул зубы. У Манчини были яйца, когда он называл троих мужчин в этой комнате трусами. Но он знал, что ему это сойдет с рук, потому что мы больше боялись своих жен, чем его. А Эмма больше никогда не заговорит со мной, если я разочарую ее отца.

— Нет никаких причин вовлекать женщин в такого рода обсуждение, — сказал Раваццани. — Моя просьба не является неразумной. Все, что я хочу, — это процент от бизнеса Д'Агостино по компьютерному мошенничеству.

Ах. Вот как Д'Агостино заработал свои миллиарды, работая с хакерами по всему миру.

— Процент, — сказал Д'Агостино, закатив глаза. — Ты не будешь счастлив, пока не возьмешь его под контроль.

— Тридцать процентов, — сказал Раваццани.

Это заставило Д'Агостино рассмеяться — глубоким, полным смехом.

— Продолжай мечтать, stronzo (ублюдок).

Раваццани это совсем не понравилось. Мускул на его челюсти дернулся.

— И, — сказал он, как будто Д'Агостино не отказал ему, — я хочу тридцать процентов сицилийского оружейного рынка.

Я выпрямился в кресле. Тридцать процентов? Моей империи?

— Ни за что.

— Иисус, Мария и Иосиф, — сказал Манчини, проводя рукой по лицу. — Вот что я предлагаю. Десять процентов по всем направлениям. Энцо, ты отдаешь десять процентов мошеннического бизнеса Фаусто. Джакомо отдает десять процентов оружия Энцо. А Фаусто отдает десять процентов торговли наркотиками Джакомо. Все выигрывают.

Только это не было похоже на победу. Это было похоже на поражение.

— Это не равноправие, — сказал Д'Агостино.

— Десять процентов моей прибыли — это значительно больше, чем несколько пистолетов и ракетных установок.

Идиот. Он, видимо, понятия не имел об объёмах и масштабах оружейного бизнеса.

— Это не имеет значения, — сказал Манчини. — Важно то, что вы трое заинтересованы в успехе друг друга. Вы перестанете работать в противоречиях и будете работать вместе. Ради моих дочерей.

Мне это не понравилось, но как я мог отказать своему свекру в этой просьбе накануне свадьбы? Эмма хотела бы мира и согласия в семье.

Иногда приходилось выдержать один или два удара, прежде чем выйти победителем.

«Вот почему ты отличный дон... Ты умный, спокойный, дисциплинированный».

Для нее я могу сделать это.

— Я согласен, — громко сказал я.