"Фантастика 2024 - 156". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Белаш Александр Маркович - Страница 302

На милиционеров вполне можно было положиться. Кроме того, через улицу от храма — полицейский пост, это обязательно для всех убежищ. Но личный телохранитель не помешает.

Уле готовился выступить не с каким-то сенсационным разоблачением. Но ему было что поведать хинкоской видеосети. За время пребывания под следствием он нагляделся и наслушался столько всякого-разного, что Двору Закона поневоле придётся послать во владения треста Мал-Гаит группу инспекторов. Инспекторам предстоит проверить, точно ли штаб гвардии Мал-Гаит утверждает необоснованные аресты, имеет ли место в ходе следствия принуждение к даче ложных показаний, и те ли гвардейцы, каких поимённо перечислил Уле Эмэнии, особо усердствуют в истяза... то есть в принуждении. При идеальном развитии событий следующим этапом должно быть запоздалое раскаяние секции 54 Двора Закона и извинение в письменном виде — какая прискорбная ошибка, не вникли, не заметили следов принуж... (стоит ли повторяться?) и осудили вместо оправдания. Естественно, что членство и деятельность Уле Эмэнии в добровольной общественной организации «Единство ради защиты здоровья» никакой роли не сыграли.

Главное — выступить. Утром в храме установят видеокамеры, комиссия из белодворцев, юристов и выборных граждан явится выслушать его самооправдание, чтобы потом по трезвом размышлении представить или не представить Двору Закона доклад о претензиях Уле Эмэнии к тресту Мал-Гаит.

Уле сам потребовал публичности. Настоятель посовещался с окружным архиереем, и тот изъявил согласие. Пусть вещает на весь регион. Такая передача стянет людей к экранам, это повысит популярность храмового телевидения.

В промышленно развитом Хинко белодворцы сильно уважали Единство и отнюдь не уклонялись от сотрудничества. Да и явных красноверцев не чурались, не то что оголтелые (да простится нам срамное слово) олхи в Буолиа с их ригоризмом.

— И впрямь, не пора ли вздремнуть, братия? — Оправляя хламиду, Оуа поднялся с циновки. — Время позднее, а день предстоит нелегкий. Уле, горячая вода в термосе...

— Помню, спасибо.

— Заварка и «пшик» у вас есть, кажется. Пойдем от них, Нию, к месту отдохновения...

Лье чуть раздвинул дверь и выглянул на галерею. В редких дверях по ту сторону двора виднелся свет; сам же внутренний двор храма наперекрест озаряли две голубые лампы.

— Горизонт чист. Разбегайтесь, я разрешаю.

— Не знаем, как выразить нашу признательность, почтенный олх Расстрига...

— Иди-иди...

Две тени удалились — белая хламида Пономаря и рыжий комбез Чахлого; шагов Пономаря не слышал даже Лье, а Чахлый от немощи гулко шаркал по всей галерее.

— Брат Уле, — издали начал Лье, снимая ремни с постельной скатки, — хотел спросить тебя, но то одно, то другое, и не собрался...

— О чём? — Уле отпил «пшика», скорее по привычке, чем от душевного спазма.

— А как ты сподобился зону покинуть.

— О-о, это секрет...

Полиция допрашивала его в Облачном Чертоге при закрытых дверях, с участием молчаливого человека из ОЭС. Дело касалось не столько того, как он оказался на западному берегу залива, сколько выродка в костюме песочного цвета. Уле ничего не скрыл, но подчеркнул, что выродок начал разговор со стражником мирно и выстрелил только в ответ, когда возникла угроза его жизни. Он чувствовал, что своей свободой обязан Фольту, а это велит быть благодарным.

Но на одном допросе разбирательство не кончилось. Вчера явился некто золотоволосый в мягкой желатиновой маске цвета мела и дорогом, хоть и неброском на вид штатском платье, под которым угадывалось тело, привычное к тем упражнениям, какими достигается физическое совершенство воинской касты.

И волосы, волосы... никакой парикмахер не выгладит так космы льеша, хоть выложи за услуги двести отов. Недаром, наверное, ходят легенды, что в начале царских времён — и даже позднее! — главы семей манаа велели умерщвлять младенцев с волосами вьющимися, чернявыми и грубыми, чтобы не портили породу, или понижали их в касте до торговцев, чтобы не смели притязать на близость с мункэ манаа. Переливчатый шёлк нитчатых водорослей казался паклей и мочалом в сравнении с красиво убранными золотыми волосами гостя в белой маске невозмутимости. Глаза его были спокойны, как полярный лёд, но светились, поблёскивая расплавленным на огне сахаром, полные живости ума и проницательного внимания.

В то же время в этом отглаженном щёголе, назвавшемся кратким псевдонимом «Акиа», не было и капли высокомерия — он говорил легко, ничем не обозначая кастовой разницы с Уле. Уже на третьей-четвёртой минуте беседы с ним можно было забыться и перестать следить за словами. Пришлось быть настороже, чтобы не сказать лишнего. Когда визитёр, насытив своё любопытство, ушёл, Расстрига доложил Уле, что именно предъявил Акиа для входа в убежище — удостоверение офицера армейской разведки в чине эксперта-лазутчика. Звание солидное!

Армия? почему армия интересуется Фольтом? Обычно теми, кто незаконно опускается со звёзд, занимается ОЭС... Акиа выспрашивал — говорил ли Фольт про обстоятельства своей высадки? сообщал ли детали своей биографии, говорил ли о своих дальнейших намерениях? называл ли какие-нибудь имена? Он хотел связаться с фирмой на КонТуа — с какой именно? Упоминание о том, что товарищем Фольта был чужак из иного мира, вызвало новый поток вопросов. Встречался ли Уле по роду занятий с чужими? может ли отличить, кто к какому разумному виду принадлежит? кем был умерший? «Может быть, фо', с Фо'эя, — нерешительно предположил Уле. „А сам Фольт?“ — „Нидский выродок, — ответил Уле, но Акиа заметил его колебание. „Вы сомневаетесь? почему?“ — „Нет, я почти убеждён... Они разно выглядели, Фольт и этот... Фольт очень гладкокожий, р-говорящий, не пахнущий — выродок и неплод“. — „А его язык?“ — «Я его не понимал“.

Расстрига Лье на допросах не присутствовал, но очень хотел знать правду. Для ответа Уле выбрал уклончивый вариант: «... во всяком случае, больше такой же возможности бежать не представится». Лье отступился; он был не настолько бесцеремонным, как могло показаться.

А Уле мысленно вернулся к своему нечаянному спасителю.

За исключением Фольта, ему довелось видеть звёздного лишь однажды, в детстве — этот франт прохлаждался на выселках между рейсами корабля-лифта, в гостях у дружественной полиции. Своим поведением он вызывал всеобщую жгучую зависть — кто ещё мог так непринуждённо держаться на голову выше господ хозяев, не говоря уже о всяких высельчанах? Вяло, даже нехотя принимал звёздный многообещающие взгляды мункэ, платил им не глядя, сколько банов рука возьмёт. Повзрослев и выучившись, Уле понял, что вялость сошедшего с небес означала болезненную адаптацию к тяготению и климату планеты после комфорта там, наверху, а беззаботное валяние под тентом, скорее всего, перемежалось сеансами тщательного приборного контроля траектории лифта, но память — память сохранила одно его абсолютное превосходство над выселками.

У Фольта обстоятельства сложились по-иному, он и вёл себя иначе. Уле подумал, что, может быть, некоторым звёздным свойственно человеколюбие. Своим поведением Фольт несколько противоречил широко распространённому мнению о звёздных как о законченных эгоистах, озабоченных только наживой и готовых ради неё свернуть шею и себе, и другим.

Завернувшись в одеяло, Уле вспомнил своего безымянного пациента — блёклое заострённое лицо без следа красок и паст, провалившиеся глаза... Фольт не угрожал, ничего не сулил, лишь описал в немногих словах случившееся и то, что он успел и сумел сделать — увы, гораздо больше, чем мог сделать он, Уле. Если бы хоть связь с клиникой всех цивилизаций!..

Помаявшись с боку на бок, Уле заснул — усталость одолела. Ему снилось, что он муун и мчит на роскошном авто по белой дороге, а впереди его ждёт нечто невыразимое, прекрасное и загадочное.

Лье достал новую сигару, обнюхал её, вздохнул и, откусив немного, стал жевать. Терпкая горечь развеяла сон. Он прополоскал рот и — чем бы ещё заняться? — съел кусок холодного пирога от ужина.