Раскрепощение (ЛП) - Харт Элоди - Страница 56

Месса прошла для меня лучше, чем я ожидал. Когда моя девушка спросила меня, пойду ли я с ней, мой ответ, конечно, был ошеломляющим. Я не упомянул ей, что уже много лет не был в церкви, не считая нескольких свадеб. То, что я не сгорел при входе в это место, было приятным сюрпризом.

Есть места и похуже, где можно провести час, чем в Оратории, с ее ошеломляющей чередой замысловато расписанных куполов, скульптурных арок и мраморных колонн. Здесь не осталось ни одного квадратного дюйма без украшений. Это чудо. Большую часть часа я провел, глядя вверх, и латинские слова древних как мир молитв вспомнились мне так легко, как будто мне все еще было двенадцать и я стоял на коленях в школьной часовне.

Я смотрю на женщину возле меня. На ней великолепное воздушное платье, ее длинные золотистые волосы шелковистыми локонами ниспадают на плечи. И на ее грудь. Она наблюдает за мной поверх кружки с кофе, на ее лице легкая улыбка.

Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Пенни за твои мысли, — говорю я.

Она опускает кружку.

— Я тут подумала, насколько лучше я себя чувствую, сходив на мессу. Это похоже на то, как я себя чувствовала после исповеди, понимаешь? Раньше я боялась этого и очень нервничала, исповедуясь в своих грехах, а потом, когда священник отпустил мне грехи, я практически выскочила из исповедальни. Это было так, словно тяжесть мира спала с моих плеч.

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, — говорю я. — Но тебе не нужно прощение, детка. Знаешь же это, правда? Ты не сделала ничего плохого. Никому не причинила боли или страданий. Все, что ты сделала — мы сделали — совершенно приемлемо.

— Я знаю. — она проводит кончиком пальца по рассыпанному сахару на столе. — Думаю, что сегодня утром это было более значимо, потому что я пришла в церковь добровольно. Пришла туда за покоем и завершением, и я получила это. Это только мне показалось, или в церкви было что-то волшебное?

Я обдумываю свои слова.

— Когда ты находишься в помещении, заполненном людьми, которые во что-то твердо верят, ты это ощущаешь. Особенно, если они молятся. Не имеет значения, разделяешь ли ты их взгляды на то, как работает молитва.

— Ты веришь в силу молитвы? — спрашивает она.

— Верю. Не в католическом смысле — не в том, который изображает Бога как некий милосердный небесный торговый автомат, раздающий благодать тем, кто достаточно усердно просит об этом. Но если мы верим, что все мы сделаны из энергии, и что наши мысли и убеждения тоже имеют вибрационную энергию, и что молитва и вера могут повысить эту вибрационную энергию до уровня, который действительно имеет значение, то да. Я считаю, что молитва имеет силу так же, как и медитация. Однажды, когда я учился в шестом классе, я поехал в Лурд — наша группа взяла с собой нескольких человек из приходской школы, которые были серьезно больны. Нельзя было отрицать, что в том месте чувствовалась вера — воздух был пропитан ею.

Я делаю паузу. Я уже очень, очень давно не вспоминал о поездке в Лурд.

Она выглядит такой же озадаченной, как и я.

— Значит, ты был довольно религиозен, когда был моложе? Я думала, что ты всегда отвергал католицизм.

— Трудно быть настолько убежденным в чем-то в юном возрасте и иметь возможность сразу же отвергнуть это, — говорю я. — Иезуиты знают, как воздействовать на впечатлительные юные умы. Но да, я был религиозен. Я был служкой у алтаря и гордился этим. Очень серьезно относился к своим обязанностям.

Она протягивает руку и сжимает мою ладонь. Ее глаза сияют от волнения.

— Держу пари, ты был лучшим алтарным служкой на свете. И самым красивым.

Я усмехаюсь.

— По воскресеньям я тратил много времени на то, чтобы сделать правильный пробор в волосах.

— И что же произошло?

Я делаю глоток эспрессо.

— Наверное, я стал озлобленным. Было так много плохих моментов, что я начал думать, что это точно не так, как должно быть?

— Например, что? — тихо спрашивает она.

— Например… — я сглатываю. Господи, как это тяжело. — Первый приступ паники у меня случился в церкви. В любом случае, я думаю, что это был приступ паники. Мы были в местной школе для девочек, репетировали с ними перед выступлением. Это был женский монастырь. После репетиции остались на мессу, и был уже вечер — в церкви было довольно темно. В общем, ответственные монахини заставили нас оставить между нами большое пространство на скамьях, потому что сказали, что дьявол ходит кругами по комнате, ожидая, когда у кого-нибудь из нас возникнет нечистая мысль, чтобы он мог подойти и сесть рядом с нами.

Белль подносит свободную руку ко рту. Ее глаза расширяются от беспокойства.

— Да. И это меня чертовски напугало. Помню, сидел там, как приклеенный к скамье, и думал, не дьявол ли был рядом со мной в тот момент, и что бы он сделал, если бы подошел достаточно близко, чтобы почувствовать мои грехи. Клянусь, я едва мог дышать. Помню так отчетливо — мое сердце билось так сильно, а в ушах стоял шум. Мне кажется, я чуть не потерял сознание.

Белль опускает руку, но другой все еще сжимает мою.

— Сколько тебе было лет?

Я думаю.

— Одиннадцать? Может, двенадцать?

— Боже мой, — шепчет она. — Это так ужасно. В это… в это не верится. Я даже не знаю, с чего начать.

— Знаю, — мрачно отвечаю я.

— Я не могу понять, были ли эти монахини просто озлобленными и извращенными, что получали удовольствие от того, что пугали детей, или действительно верили в эту чушь. И не знаю, что хуже.

— Вот именно. Мысль о том, что они могли искренне в это верить и думать, что делают всё правильно, внушая нам этот страх перед Богом, просто ужасна. Но это лишь один пример. Я проработал алтарным служкой еще два года, но все больше и больше разочаровывался. Я всё время думал, разве всё не может быть проще? И менее жестоким?

— Серьезно, — говорит она. — Вот то, что больше всего расстраивает меня в моем отце. Он как будто постоянно работает над этим гигантским списком, за которым никак не может уследить. Это выматывает. Конечно, если что-то и существует, так это Бог, любовь и человечность. И мы все вносим свой вклад. Вот и все.

— Аминь. Кто-то где-то слишком сильно усложнил духовность, создав организованную религию, и, на мой взгляд, она приносит больше вреда, чем пользы.

— Думаю, именно поэтому сегодняшний день был таким приятным, — задумчиво говорит она. — Много людей, семей, которые, как я надеялась, пришли, чтобы обрести покой, а не ставить галочки и отгонять дьявола или что-то в этом роде.

— Справедливо, — говорю я. — Надеюсь, что это так. Собираться вместе, молиться и просто быть собой… Я все это понимаю. Мысль о том, что кто-то, будь то отдельный человек или организация, имеет какую-либо юрисдикцию над мозгами другого человека, выводит меня из себя сверх всякой меры. И, черт возьми, это привело к такому большому количеству боли и страданий на протяжении веков. Суды над ведьмами, инквизиция… это такой пиздец.

— Все это из-за страха, верно? — говорит Белль. — В конечном счете поведение, вызванное страхом. У нас с тобой разные мнения, и только один может быть прав, и когда ты думаешь не так, как я, то пугаешь меня до чертиков, поэтому я буду подавлять и преследовать тебя до тех пор, пока ты не заткнешься и не перестанешь угрожать мне своими странными, «иными» убеждениями.

— Знаю, — говорю я. — Это все вместе утомительно. Просто успокойтесь, ребята. Перестаньте беспокоиться о том, что думают и делают другие люди. Есть новости: это не ваше дело.

— Это единственное предложение, которое я больше всего хотела бы сказать отцу, — говорит Белль с печальной улыбкой, берясь за вилку.

Я пристально смотрю на нее. На эту женщину, которая, на первый взгляд, так отличается от меня, у которой на четырнадцать лет меньше, чтобы дистанцироваться от ошибочной логики убеждений, которыми ее заклеймили.

Белль так далеко продвинулась за последние несколько недель. Она смелая, умная и потрясающе проницательная. Она осознала свою ценность, использовала свои возможности и потребовала свободы.