Нарушенные клятвы (ЛП) - Фарнсуорт Ш. У. - Страница 28

— Какие-то проблемы? — Спрашиваю я Алекса, сворачивая на знакомую дорогу, ведущую обратно к поместью.

— Нет. Я просто хотел узнать, как дела. Я не получал от тебя известий больше недели.

— Ты стал более требовательным. Я не думал, что это возможно.

— Забавно.

Наступает тишина.

Я не хочу ни с кем обсуждать Лайлу и Лео. И это не потому, что я стесняюсь, что они американцы, или стыжусь, что у меня внебрачный ребенок. Это потому, что я защищаю их и испытываю собственнические чувства.

Я был слишком занят — на самом деле занят, — чтобы провести с ними временя с той ночи, когда я привел Лео на склад.

Но что-то изменилось с тех пор, как они появились в моей жизни. Фраза «ты мой папа» и близость тела Лайлы, когда она прижалась ко мне, изменили что-то в наших отношениях.

Лайла полна решимости уехать как можно скорее. И я не собираюсь просить ее остаться. И то, и другое — отличные причины, по которым мне следует проверить одно из других моих предприятий или встретиться с Виктором, чтобы лично проверить последнюю партию героина. Вместо этого я мчусь домой.

— Я позвоню тебе на следующей неделе, — говорю я Алексу. — Я снова звонил Бьянки, и он держится стойко. Мне нужно поговорить с ним лично и все уладить.

— Твоя нетерпеливость разозлит его.

— Он не уважает тех, кто пресмыкается.

— Хорошо. Мы скоро поговорим. — Алекс хочет сказать еще что-то, но не говорит.

Мы вешаем трубку, как только я паркуюсь перед домом.

Когда я захожу внутрь, Иван ждет меня в холле.

— Ваша мать здесь.

Очевидно, это то, что я получаю за то, что мчался домой, вместо того чтобы заняться дюжиной других дел, которые я должен был сделать сегодня.

Я киваю.

— Где Лайла?

— Она вышла прогуляться.

Это не то, что я на самом деле хотел услышать — видела ли ее моя мать, — но я не настаиваю на подробностях, прежде чем направляюсь по коридору, ведущему в восточное крыло.

Когда я вхожу в свой кабинет, изо рта моей матери уже торчит зажженная сигарета.

В этом нет ничего удивительного. Мое детство наполнено воспоминаниями о том, как она пыхтела, как труба. Так она справляется со стрессом. Жизнь в браке с моим отцом была очень напряженной. А от старых привычек трудно избавиться.

Я приветствую ее поцелуем в щеку и обхожу свой стол.

— Американка, Николай? — Она усмехается, прежде чем выпустить струйку дыма. — Если ты собирался привезти сувенир из Нью-Йорка, то мог бы найти что-то более изысканное.

Я громко выдыхаю и сажусь в свое рабочее кресло. Дорогая кожа скрипит, когда я откидываюсь на спинку. Думаю, это отвечает на вопрос, видела ли моя мать Лайлу. И объясняет, почему Лайла вышла прогуляться позже обычного.

— На женщине были джинсы, — продолжает она презрительным тоном. — Если Анастасия узнает об этом, она закатит истерику.

Мое раздражение возрастает при упоминании этого имени.

— Ты сомневаешься в моих решениях, мама?

— На карту поставлено слишком многое, чтобы совершать ошибки, Николай.

— Я точно знаю, что поставлено на карту.

— Тогда тебе следует быть более осторожным. Никто не ожидает, что ты будешь верен девчонке Поповых. Но другая женщина — американка — которая живёт здесь? Это оскорбительно. — Она качает головой, прежде чем снова затянуться сигаретой, что-то бормоча себе под нос на выдохе. — Увидимся за ужином.

— Подожди. — Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в край стола. — Там… — Я колеблюсь. Она ужасно это воспримет. — Есть причина, по которой Лайла здесь.

Еще одна усмешка.

— Лайла? Распространенное имя.

— Она мать моего ребенка. Я не собираюсь слушать, как ты проявляешь к ней неуважение.

Слова вылетают прежде, чем я подумал: а лучший ли это способ сообщить новость?

Мою мать мало что пугает или удивляет. Она вышла замуж за человека, который, как она знала, станет паханом. Предательство, неверность, секреты и ложь — все это ожидаемо, и неудивительно. Окровавленные рубашки и размахивание оружием всегда были ее образом жизни. Все годы, прошедшие после нападения, в результате которого погибли остальные члены нашей семьи, она приставала ко мне с просьбами жениться и завести детей.

И все же… Она выглядит потрясенной новостью, что у меня есть ребенок.

— Какой у нее срок?

Я сразу понимаю, что она хочет предложить.

— Она не беременна. — Возникает вспышка замешательства, которая быстро исчезает, когда я продолжаю говорить. — Она родила ребенка восемь лет назад. Я познакомился с ней, когда учился в UPenn. Я уехал до того, как она узнала, что беременна. Алекс столкнулся с ней несколько недель назад. Она рассказала ему… а он рассказал мне.

Мама отводит взгляд и выпускает еще одну струю дыма к потолку, молча переваривая услышанное.

— Мальчик или девочка?

Мне следовало предвидеть, что это будет ее следующий вопрос. У моей матери не мягкая и чувствительная натура. Я проводил больше времени с нянями, чем со своими родителями, пока не был признан достаточно взрослым, чтобы начать тренироваться.

Все, что она хочет знать, это как это повлияет на мою жизнь — и, как следствие, на ее. Выяснить пол ребенка, особенно первенца, — это большое дело.

— Мальчик.

Она ругается и тушит сигарету.

— Чего хочет эта женщина?

— Хочет?

— Она живет здесь, Николай. Она должна чего-то хотеть.

— Они здесь в целях безопасности. Произошел инцидент с итальянцами.

— Какого рода инцидент?

— Я работаю над тем, чтобы уладить дела с Бьянки. — Что было бы проще сделать, если бы он отвечал на все мои звонки, но я не упоминаю об этой детали своей матери. — Дмитрий тоже создает проблемы.

— Откуда он знает о существовании мальчика?

— Как ты знаешь, он платит за информацию.

— И?

— И что?

— Итак, докажи Дмитрию, что у тебя нет слабостей, Николай.

— Нет. — Это все, что я говорю, и все, что я должен сказать.

Она приподнимает бровь, снова удивляясь.

— Если ты останешься здесь, тебе нужно относиться к ним с уважением. Я не потерплю иного.

Она внимательно изучает меня.

— Ты обучал его?

Я не отвечаю, что само по себе является ответом.

Мама хмыкает, затем прикуривает еще одну сигарету. Из левого уголка ее рта вырывается струйка дыма.

— Игорю бы это не понравилось.

— Его мнение перестало иметь значение, когда его убили, — холодно отвечаю я.

Моя мать не жеманная, чувствительная вдова. После смерти моего отца она сохранила все привилегии своего статуса.

— Я знала, что позволить тебе посещать американскую школу было ошибкой.

— Ошибка, из-за которой твой сын стал Паханом, — напоминаю я ей. — Мы оба знаем, что все сложилось бы совсем по-другому, если бы я был в стране.

Она шмыгает носом и встает, слишком гордая, чтобы признать мою правоту. Я бы умер вместе с отцом и братьями. О ней бы заботились, как о старой реликвии, заставили снова выйти замуж или отпустили в свободное плаванье.

— Ужин в шесть, — говорю я ей.

— Мы всегда едим в восемь.

— Ужин в шесть, — твердо повторяю я. — Если для тебя это слишком рано, можешь поесть в одиночестве. Или в другом месте.

Моя мать не из тех, кто реагирует на вежливые намеки. Но я никогда раньше не навязывался ей. Мне никогда не приходилось. Наши отношения в основном таковы: она приезжает в поместье, пару дней командует своими бывшими сотрудниками, а потом возвращается к покупкам и благотворительным мероприятиям и всему тому, что волнует ее.

Нас обоих устраивает сложившаяся ситуация. Несмотря на все ее недостатки, она все еще моя мать — не говоря уже о том, что она единственная близкая родственница, которая у меня осталась. По крайней мере, раньше так было. Больше нет.

— Хорошо. Увидимся в шесть.

Я киваю, и она уходит, не сказав больше ни слова.

ГЛАВА 18

ЛАЙЛА

Ужин не задался. Я не осознавала, насколько комфортно мне стало в компании Лео и Ника, пока за столом не появился четвертый стул.