Яд изумрудной горгоны - Логинова Анастасия - Страница 11

– Так уж и идеальный? – хмыкнул почему-то Кошкин. – Вы будто на месте преступления никогда не бывали.

– Я почти три года работал в химической лаборатории при полицейском департаменте… но на месте преступлений мне и правда приходилось бывать нечасто. И, если уж говорить о медицине, то мне больше по душе работать в прозекторской, а вот живые люди… с ними нужно разговаривать, слушать их… Нет, это не по мне. Я не очень-то умею поддерживать светскую беседу.

– О, вы слишком строги к себе, мой друг!

Кошкин опять почему-то улыбнулся и потрепал его по плечу. Но Кириллу Андреевичу показалось, что тот вполне искренен. И он поспешил согласиться:

– Да. Может быть и строг… я всегда очень строг к себе. Когда беседа мне интересна, я могу быть удивительно красноречив! Но разговоры о быте, о новостях, о погоде… это слишком! А как, вы сказали, имена тех врачей? Вдруг я все же был с ними знаком? У меня отличная память на имена!

– Кузин, Калинин. Знакомы?

– Калинин… Калинин… Это не тот ли Калинин, автор работы «Методы современной фармакогнозии»?

Степан Егорович заинтересовался:

– Калинин Роман Алексеевич?

– Увы, я не знаком с ним лично и даже общих друзей не припомню – он учился гораздо позже меня. Но его научные труды меня весьма заинтересовали в свое время. И, если не ошибаюсь, инициалы действительно были «Р.А.»

– А что такое фармакогнозия?

– Наука о лекарственных растениях, разумеется.

Кошкин рассеянно кивнул. Заинтересовался еще больше и откинулся на спинку стула:

– То есть, это наука о ядах?

– В каком-то смысле несомненно… всякий препарат может быть как лекарством, дарующим выздоровление, так и ядом, несущим смерть – дело в дозировке.

И снова Степан Егорович хмыкнул. Одним глотком допил кофе и, поднявшись, покинул столовую. Воробьев, которому эта беседа была как раз интересна, не хотел ее прерывать и направился следом.

– Сделайте одолжение, Кирилл Андреевич, – на ходу попросил Кошкин, – отыщите эту его работу о ядах и выясните, точно ли автора звали Роман Алексеевич. Сдается мне, это и впрямь он.

– Да-да, несомненно… но, если это и впрямь тот самый Калинин – это огромная потеря для научного мира!

– Не скажу по поводу научного мира, но Калинин, кажется, был тот еще тип. Третья жертва, юная девушка, вполне возможно, что была отравлена – ядом. А кроме того, ваш Калинин был уволен из института за некоторое время до – и все как рыбы молчат о причине увольнения. Сдается мне, имела место некая темная история… Да и стрельбу, возможно, открыл именно он.

– Да нет же! – от досады перебил Воробьев. – Калинин был превосходным ученым, он не мог ни в кого стрелять и тем более быть замешанным в темной истории! Он ученый, говорю же вам!

Но Кошкин опять хмыкнул этой его непонятной усмешкой:

– Вам многое еще предстоит узнать о тех, кого вы назвали идеальными образчиками, Кирилл Андреевич.

Сказал это Степан Егорович уже в передней: кажется, он в самом деле собирался уйти.

– Вы уходите? – разволновался тогда Воробьев. – А как же эта девушка? Я вынужден снова о ней заговорить! Ее рана совершенно пустяковая! Я не уверен даже, что в бинтах была нужда! Зачем вы вовсе её привели, скажите на милость?!

– Так выгоните её, если считаете, что рана пустяковая.

– Как я могу её выгнать – это ваш дом!

– У меня нет на это времени, – отмахнулся Кошкин.

– Куда вы? Вы что, оставите меня с ней?

– Беспокойтесь, что она вас соблазнит?

– А она может?..

Теперь Воробьев обеспокоился в самом деле. На Воробьева прежде девушки никогда не бросились, но, с другой стороны, и с девушками подобного рода занятий ему прежде не приходилось иметь дел. Кто знает, чего от них ждать?

Наверное, в голосе его было полно отчаяния, потому что Кошкин все же остановился, уже в дверях. Но вместо того, чтобы окликнуть ту особу и увести ее туда, откуда привел, задал ему, Воробьеву, вопрос весьма странный и неуместный:

– Вы писали Александре Васильевне?

– Зачем?! – искренне изумился Воробьев.

– Потому что люди, которые еще не в прозекторской, они так поступают, Воробьев! – Кошкин отчего-то стал выходить из себя. – Когда они любят кого-то, кого нет рядом, они пишут им письма! И отсылают по почте!

– Я об этом не думал… – еще больше растерялся Воробьев, подозревая, что в словах Кошкина все же есть здравый смысл – но не мог его уловить. – О чем же мне писать, если у меня ничего не происходит? Ничего хорошего, по крайней мере. С бракоразводным процессом подвижек нет, последнюю статью назвали сырой и вернули на доработку… Мне даже трудиться приходится из дома – из вашего дома, совершенно к моему роду занятий не приспособленного! Оттого, что мое место в штате университета я потерял, а Раиса с ее любовником самым натуральным образом выставили меня из дома, и я даже с дочерью увидеться не могу! Об этом мне написать, что ли?!

Договорив, Кирилл Андреевич смутился:

– Простите за эту вспышку. Не стоило.

Кошкин же, будто вовсе передумал уходить, похлопал его по плечу и вполне мирно посоветовал:

– И все же напишите. Не это, конечно – что угодно другое. Напишите, что лето в этом году раннее, и что в оранжерее Ботанического сада уже расцвели розы. Она любит розы, ей понравится.

– Но это же неправда: для роз еще слишком рано…

– Соврите, Воробьев! – снова разозлился Кошкин. – Девушкам не важно, что вы пишете, важен сам факт, что вы о ней помните и думаете! Александра Васильевна теперь завидная невеста – вокруг нее в Венеции, или где там она сейчас, небось, хороводы из женихов водят! Вам ей нужно денно и нощно писать, если не хотите, чтобы она вернулась уже в статусе чьей-то жены!

Кирилл Андреевич теперь насупился и тоже начал злиться:

– Александра Васильевна вовсе не такая. Если она дала слово, значит, никаких женихов у нее в Венеции нет и быть не может!

– Такая или нет, но вы все же напишите. Простите, мне действительно нужно ехать.

С тем и отбыл, оставив Воробьева наедине с невеселыми мыслями… и с этой девицей, от которой в самом деле неизвестно, чего ждать.

Глава 8. Теория и практика

После завтрака Кирилл Андреевич всегда шел работать. Надо было для этого ехать в университет, или же пройти в любезно одолженный Кошкиным кабинет – не важно, труд прежде всего. Кошкину, конечно, кабинет без надобности, зато Кириллу Андреевичу нужно было где-то держать печатную машинку, чемоданы с реактивами, многочисленные измерительные приборы… жаль только, он позабыл забрать, уезжая от Раисы, свой микроскоп. Прекрасный микроскоп фирмы «Карла Цейса», немецкий, его гордость… страшно подумать, что с ним прямо сейчас делают эти двое – его жена и ее любовник.

Поэтому Кирилл Андреевич пытался отвлечься и не думать.

Но не получалось, и сосредоточиться на статье все время что-то мешало. То низкий стул, то слишком высокий стол, то западающая на машинке литера «Р». Это ведь самая главная литера, без нее работать решительно невозможно!

А тут еще свет из окна – он светил слишком ярко. А если задернуть шторы, то становилось совершенно темно! Можно было, конечно, принести свечей, но тогда в кабинете стало бы душно, и у него разболелась бы голова. Ну а включать освещение средь бела дня – это глупость, это даже Кирилл Андреевич понимал!

Воробьев как раз был занят тем, что закрывал шторы ровно настолько, чтобы проходило нужное количество света, когда из-за двери послышался ужасный грохот – не иначе крыша обвалилась, или лестница! Ошарашенный, он выскочил наружу, и прямо у дверей нашел перевернутый поднос с разбитыми чашками, а над ним – их гостья в слезах. Которая, очевидно, этот поднос и уронила.

– Чай… вы… я нести… – жалко оправдывалась она, стараясь собрать осколки.

Воробьев, конечно, принялся помогать. Пока лазили по полу, он старался на девушку не смотреть, но, когда остатки фарфора и, кажется, оладий с вареньем, были собраны на поднос, Кирилл Андреевич все же бросил взгляд на гостью.