«Чувствую себя очень зыбко…» - Бунин Иван Алексеевич - Страница 72

Enfin quelques mots pour terminer ce petit descours. Je n’ai pas attendu ce jour pour éprouver toute l’admiration que je porte à votre Famille Royale, à votre peuple, à votre littérature. L’amour des arts et des lettres est une tradition pour la Maison Royale de Suède, comme pour votre noble nation toute entière. Fondée par un guerrier illustre, la dynastie suédoise est l’une des plus glorieuses du monde. Sa Majesté le Roi, le Roi chevalier d’un peuple chevaleresque, daignera permettre à un étranger, à un écrivain libre, honoré par l’Académie suédoise, de Lui soumettre l’expression de ses sentiments les plus respectueux et les plus émus[23].

Босоножка

Недавно я шел по Ницце с одним из моих ниццких знакомых, и он вдруг сказал мне:

– Вот как раз тут остановили автомобиль, в колесо которого попал конец шарфа Айседоры Дункан, удавившего ее.

И я вспомнил образ этой женщины, автобиографию ее… Страшная тема для романиста!

Родилась в Сан-Франциско. Больная душевно и телесно мать, брошенная мужем, два мальчика и две девочки – Елизавета и Айседора, – все росшие без всякого призора, жившие на гроши, которые мать добывала уроками музыки. “Но я не завидовала богатым детям”, говорит Айседора, рассказывая об этом. Напротив, она будто бы “жалела” их: “столько было в их жизни узкого и глупого!” И дальше: “Любимым занятием моим было бродить по берегу моря”, ибо “ритмическое движение волн” будто бы внушило ей “первое понятие о танце”. Вообще, страдала она “только в школе”: там однажды на Рождестве раздавали детям игрушки, говоря, что это подарок “рождественского деда”, и этого было достаточно, чтобы “гениальная” девочка поняла, какими “пошлостями и предрассудками” полон школьный быт. А дома она слушала мамашу: “Все религиозные учения – ложь, брак – дикарское рабство женщины…” Бедность дома была такая, что часто совершенно нечего было есть, лавки не давали больше в долг. “Но уже и тогда”, откровенничает Айседора, “я была так храбра, что добывала порой котлеты в мясной лавке бесплатно и возвращалась с добычей домой, танцуя от радости”.

Подростком она попала к известному в городе балетмейстеру. Но из этого ничего не вышло, – ученица и учитель расстались на третьем уроке: “Он стал учить меня пуантам, а я спрашивала: зачем это нужно?”

Когда семья переселилась в столицу, она решила поступить в театр. Там ей предложили небольшую роль в пантомиме. Она взяла ее, но опять возмутилась: “Мне сказали, что я должна приложить руку к сердцу, что должно было означать «люблю», и мне это показалось верхом смехотворности… Я мечтала о раскрепощении души и тела, а меня заставляли выступать в длинном платье, закрывавшем все тело…” В “Сне в летнюю ночь” она танцевала фею, настолько “опьянев от счастья”, что “зал разразился аплодисментами”, а режиссер, когда она, “вся разгоряченная”, выскочила за кулисы, резким криком: “Тут тебе не шантан!”

Первых подлинных успехов, – довольно относительных, – она добилась, бросив театр, войдя в сотрудничество с одним молодым композитором, сочинявшим специальную музыку для ее танцев, и выступая на частных эстрадах и в богатых салонах. Но заработки ее были еще столь плохи, что она решила ехать за счастьем в Европу (со всей своей семьей). Ехать было не на что, но ведь она была “храбра”: обошла с рукой десятка два богатых домов, набрала около трехсот долларов – и пустилась в путь (на маленьком суденышке, на котором перевозили овец и рогатый скот).

Дальнейшее – первые годы ее славы. Мировая толпа и великое множество видных и виднейших из числа этой толпы, не многим, конечно, от нее отличающихся, стали сходить от “босоножки” с ума.

Сначала было неважно. Лондон “поразил и восхитил”. Семья “с восторгом” обозревала его достопримечательности, и это привело к тому, что вскоре восторженное семейство очутилось без гроша в кармане на улице и даже без багажа, взятого хозяином пансиона за неуплаченный счет. Так, буквально на улице, и провела она целых трое суток, после чего Айседора решила “действовать”. Убедив своих спутников во всем повиноваться ей, она на рассвете четвертого дня вошла с ними в один из лучших лондонских отелей, сказала сонному портье, что они прибыли с ночным поездом из Ливерпуля, что багаж их должен прибыть вслед за ними, и потребовала комнаты и завтрак. Весь день семья провела в постелях, время от времени звоня и спрашивая, не прибыл ли багаж? Обед, “ввиду неприбывших туалетов”, был тоже подан в комнаты, а на рассвете следующего дня все благополучно покинули отель, постаравшись не разбудить спавшего портье. Днем же, в случайно найденном на улице обрывке газеты, Айседора прочла имя и адрес одной богатой дамы-американки, знакомой по Америке. Тотчас же отправилась она к ней – и вернулась не только с известием о том, что в ее дом приглашена танцевать, но и с денежным авансом. Отсюда все и пошло. Сперва ряд выступлений в лондонских салонах, чем далее, тем все более богатых и знатных, затем – перед членами королевского дома… Принц Уэльский нашел, что у нее “тип красоты во вкусе Генсборо”, число ее поклонников стало расти…

Год спустя – Париж. Опять то же самое: сперва нищета, голое ателье, дрожащее по ночам от грохота ротационных машин, – под ним была типография, – спанье на полу вчетвером, всей семьей, днем – восторженное паломничество в музеи, храмы, сады и особенно в Лувр. Там, в зале греческих ваз, Айседора и Раймонд оставались часами, он – срисовывая, она – изучая позы греческих танцовщиц, изображенных на вазах. “Дома Раймонд фотографировал меня, танцующую нагой…” Это 1900 г., в Париже всемирная выставка. Айседора “застывает от восторга” в павильоне Родена, “безумствует от счастья”, глядя на танцовщицу-японку Сада Якко, завтракает на Эйфелевой башне с лондонскими друзьями… Есть у нее уже и парижские друзья, один из них, молодой литератор Бонье, очень некрасив, “маленький, бледный, в очках”, но в нем есть “что-то волнующее”. Беда только в том, что Бонье довольно быстро отстраняется от нее. Почему? “Я была замечательно хороша собой, мне было 18 лет…” Оскорбленная, она дружит еще с одним из своих поклонников. Дружба доходит до того, что однажды, после ужина с шампанским, “под потоком поцелуев, с каждым нервом, трепещущим сладострастием”, она готовится “пробудиться к новой жизни”, но друг почему-то внезапно вскакивает и, бросаясь на колени, восклицает:

– О! Какое преступление чуть не совершил я! Нет, нет! Вы должны остаться чистой! Оденьтесь сию минуту…

“Глухой к моим молениям, он накинул на меня манто, втолкнул меня в фиакр и всю дорогу проклинал себя в таких сильных выражениях, что я была в ужасе!”

Понемногу и Париж покоряется ею как “возродительницей древней Греции”. Она танцует в самых знаменитых домах, знакомится с Сарду, Роденом, Карьером: “Увидав его, я испытала такое волнение, как если бы я встретила Христа”.

За Парижем – Берлин, Лейпциг, Вена, Будапешт. Тут она танцует “Голубой Дунай” Штрауса и “Революционный гимн” (в красной тунике, в честь “героев Венгрии”) и встречается с пылким венгерским актером “Ромео”. Он “превратил целомудренную нимфу в разнузданную вакханку”. Апрель, Будапешт в весенних цветах, ежедневные триумфы, дорогое вино… “Трепещущая от ужаса и экстаза, стонущая от боли, я была посвящена наконец в таинство любви… На другой день, в деревушке под городом, в простой деревенской хижине, где мы остановились и где хозяйка дала нам комнату с крестьянской старинной постелью, вновь началось это мучительное блаженство, сопровождаемое моими жалобными стонами и криками… Мы оставались там весь день, и Ромео без конца осушал мои слезы и заглушал мои крики… Танцуя в тот вечер в городе, я чувствовала себя изувеченной. Однако ночью, когда я снова увидела Ромео, я горела желанием: начать снова, особенно когда он нежно сказал мне, что моя боль пройдет, что я узнаю рай на земле, каковое пророчество вскоре и исполнилось…”

Рассказ Айседоры о ее путешествии в Грецию не менее замечателен.