Запасный выход - Кочергин Илья Николаевич - Страница 11

А потом ты уезжаешь с Алтая обратно в свою Москву, и лошади уходят из твоей жизни вместе с остатками подростковых переживаний.

Несколько дней я выравнивал землю и заливал бетонные столбушки – корни моей постройки, уходящие в землю. Затем на эти устои легла нижняя обвязка из толстого бруса, затем вверх поднялись угловые столбы, удерживаемые в вертикальном состоянии укосинами, еще с десяток столбов добавился между ними, и на этих столбах утвердилась верхняя обвязка.

Потом сверху легли стропила – поставленные на ребро доски-пятидесятки, – на них приколотилась тесовая обрешетка. Все это время с места на место таскались высокие козлы и скамеечка, утверждались на земле, шатались на неровной почве, под ноги козел подкладывались щепочки и обрезки теса. Я забирался на скамеечку, со скамеечки на козлы, с трясущихся козел на верхушку своего сооружения, которое представляло собой пока что только каркас или скелет здания. Эскиз, начерченный сосновым золотом на фоне синего неба. Потом я осторожно располагался наверху, придвигал к себе баночку с гвоздями, подтягивал тесину, отмечал место, куда ее нужно приколотить, и ронял вниз молоток.

Опять ложился животом на край обрешетки, нашаривал носком ноги козлы, медленно спускал вторую ногу, затем уже бодрее спускался на скамеечку, затем на землю, нагибался за молотком, опять скамеечка, опять неверные козлы, одна нога, вторая нога, четвереньки, тесинка укладывается на нужное место, и молоток весело стучит по шляпке гвоздя.

Как такое сладкое занятие может не нравится моему подростку? Или надо быть немного аутистом, чтобы радоваться всему этому? Встать на почти законченную обрешетку – и с высоты трех метров кажется, что окружающее пространство, как бы это сказать, распахивается перед тобой. Тут и правда ничего не поделаешь, – оно и в самом деле прямо-таки распахивается по сравнению с тем, когда глядишь на него с земли. А легкая дрожь не обшитого еще досками каркаса под ногами добавляет распахивания и разбегания перед глазами. Это происходит, когда оглядываешься вокруг с высоты воздвигнутой тобой постройки, и это чудесное зрелище.

Ну, если очень хочется избежать штампов, то можно сказать, что пространство не распахивается, а раскручивается перед глазами, как огромный рулон рубероида, но только рубероид черного цвета, а окружающее пространство уже зеленеет, и в целом это сравнение плохо работает.

21 мая мне привезли с Липецкого завода кровельное железо, и 25 мая я стал крыть крышу.

30 мая полдня отмечал лайками поздравления, которые получил в соцсетях на день рождения.

Ну вот и прошли три весенних месяца от предвесеннего томления и отчаянных мартовских снегопадов до огородной суеты, комаров и моего дня рождения. Они уместились в полтора авторских листа, так что это произведение современного искусства уже достаточно долго испытывает читательское терпение.

Хотя художественную, а уж тем более ту литературу, в которой ни на грамм не содержится вымысла, часто не относят к классу искусств, даже говорят: «в области литературы и искусства», мы, конечно, понимаем, что перед нами не что иное, как современное искусство в чистом виде.

Кто сможет усомниться, что это самый настоящий текстовой арт-объект? Инсталляция, составленная из уже продуманных и утративших свежесть мыслей, из выветрившихся запахов различной древесины, физической работы, бытовых фраз, интернет-впечатлений, воспоминаний прошлого, которые от времени слежались, ферментировались, утратили документальность и стали скорее былями, чем событиями из жизни.

Пишут, что в 2001 году уборщик лондонской галереи «Айсторм» по ошибке сложил в мусорные пакеты инсталляцию известного художника Дэмьена Хёрста. Недопитый бокал, пепельница, набитая окурками, непромытые кисти, тюбики с краской, пустая пивная бутылка, ножницы, моток ниток, одноразовые палочки от фастфудной лапши. То, что остается от творящего и перекусывающего за работой современного художника. Этот Эммануэль Асаре, уборщик, мог бы в пустой, безлюдной галерее помедитировать или хотя бы помастурбировать на следы присутствия художника, мог бы взять в руку кисть, а в зубы сигарету творца и расхаживать, возбужденный, по безлюдной галерее. Мог бы переставить все предметы по своему усмотрению и любоваться своим собственным творческим беспорядком. Ведь танцуют же некоторые люди в лифте, когда твердо уверены в том, что их никто не увидит.

Не стесняйся, Эммануэль! Там еще осталось что-то в бокале, там еще есть краска в тюбиках. Давай, допей бокал художника, достань из пачки и закури оставленную там последнюю сигарету, размажь по стенам краску, спрячь и унеси домой одноразовые палочки от лапши «Вок», они помогут тебе! Ты тоже сможешь украшать платиновые черепа бриллиантами, топить акул, овец, коров и телят в формальдегиде, делать аппликации из крыльев бабочек и выставлять все это в лондонских галереях и на биеннале в Венеции. Разозленные защитники животных не пропустят ни одной твоей выставки, критики самоутвердятся за твой счет, галеристы разбогатеют.

Но уборщик Эммануэль отказывается от этого полета. Более того, не разобравшись, что перед ним готовая инсталляция, он педантично зачищает пространство от следов художника, пакует творческий беспорядок в черные мешки и уходит отдыхать. Боже мой, как он собирается отдыхать, как он собирается влачить свой досуг, когда отказался от столького!

Так не будем же уподобляться бедному Эммануэлю Асаре, не будем паковать предыдущие полтора авторских листа и сколько-то последующих в мусорные пакеты. И если терпение читать это произведение уже на исходе, то позовем на помощь старину Оссиана Уорда, вспомним его советы по восприятию современного искусства, воспользуемся алгоритмом, зашифрованном в его выспреннем акрониме ТАБУЛА.

Первое, как мы знаем, – терпение.

Будьте же терпеливы. Я сам не знаю, чем закончится эта повесть.

Второе – ассоциации.

С ассоциациями я никак не смогу помочь, дело это очень тонкое, интимное. Тут слишком легко влезть к человеку в механизм его восприятия со своим свиным рылом и испортить ему все удовольствие. Причинить, так сказать, добро. Послушал ты какие-нибудь стихи, они тебе зашли, ты уже чувствуешь, что они хороши, ты уже нашел в них перекличку с творчеством Тимати или Басты, ну или ощутил некий отсыл к офигеннейшему Попу Смоуку, а тут кто-то влезает грязными лапами тебе в душу и говорит что-то о Батюшкове или Малларме. Или наоборот.

Это может полностью сбить человека с толку. Ассоциируйте сами.

Но вот после ассоциаций идет рекомендация обратить внимание на бэкграунд. И тут я вполне смогу оказать помощь.

В моей инсталляции как будто не хватает жизни, реальности. Здесь слишком мало того, что могло бы вызвать ясные и простые эмоции или радость узнавания. Печки, сугробы, тракторные тележки или замерзшие детородные органы коней далеки от реальности, огород или деревья за окошком – это не жизнь, а какое-то доживание. Фраза «нравится ли вам запах свежих сосновых досок?» или фраза «нравится ли вам Брамс?» могут лишь отпугнуть.

Как будто настоящая жизнь, яростные всплески того важного, что делает нас людьми – адреналина, норадреналина, фенилэтиламина, окситоцина, дофамина, серотонина, – схлынули, и на мокром песке остались лишь обломки ракушек и ленты морской капусты. Или в нашем случае – жерди, гвозди, тес и кукование кукушек.

Ни движения народных масс, ни героизма, ни бабочек в животе, ни холодка измен, ни сладких пяточек твоего младенца, ни сладкой социальной несправедливости, ни пьяной безвыходности, ни узнаваемых офисных будней с окружающими бездарностями, козлом-начальником и бильд-редактором Алиной в коротком платьице. У Хёрста хоть пустая пивная бутылка на столе художника осталась, а тут – совсем ничего.

Сказки обычно заканчиваются свадьбой, а тут все только начинается спустя двадцать с лишним лет после свадьбы и десять с лишним лет после обретения своего настоящего дома.