Запасный выход - Кочергин Илья Николаевич - Страница 55

Потом Стёпа услышал, каким забавным я был ребенком, вежливо посмеялся над моими детскими словечками и проказами, потом брат рассказал мне вкратце Стёпину биографию, также я узнал о Стёпиной дочке (фантастически умная и красивая девчонка) и о сыне (серьезном и умном парне), узнал планы и устремления этих замечательных ребят. Потом мы со Стёпой узнали о жизни интересного человека – бывшего соседа брата, американца из города Твин-Фоллз, который увлекается тем, что собирает в пустыне каменные наконечники индейских стрел, и который некоторое время содержал частную тюрьму, а государство ему за это платило. Но одному из преступников удалось сбежать, и у этого человека отобрали лицензию на содержание тюрьмы. Потом мы начали слушать о том, как дочка Андрюши Александрова, с которым брат вместе занимался в школьные годы греблей на байдарке и с которым они однажды так весело впроголодь ехали из Крыма в Краснодар… Кстати, Андрюша – потрясающий человек, тренер от бога, возится с ребятами почти бесплатно, вкладывает душу, вывозит их на сборы. Старичок, ты помнишь, как с нами возились Куртнев, Лишилин? Вот он со своими так же работает, берет и тех, кто по возрасту уже опоздал. Берет просто, чтобы ребята спортом занимались, а не груши околачивали. Так вот, его дочка (потрясающая девчонка и большая умница) открыла в Москве замечательный цветочный магазин. Она может составить букет для какого-то определенного случая или для какого-нибудь определенного человека. Например, один покупатель поссорился со своей девушкой и хотел какой-то особенный букет. Андрюшина дочка узнала у него причину ссоры, попросила описание девушки…

Но тут закончилась наша поездка, три часа пролетели совершенно незаметно, Стёпа нас выгрузил у дверей самого хорошего отеля в городке, на окраине которого располагался завод, и уехал.

За ужином в ресторане отеля брат показал мне специальное приложение в телефоне, позволяющее вести учет съеденным калориям. После операции, которую он недавно перенес, приходится тщательно следить за весом. И с помощью элементарного учета калорий брат сбросил уже десять килограммов.

Приложение было чудесное. То есть просто заносишь в телефон то, что съел, и оно показывает тебе, сколько еще можно съесть до нормы.

– Впрочем, тебе, старичок, такое приложение не нужно. – И брат опять окинул меня ласковым и, может, чуть виноватым взглядом. – Тебе бы какое-нибудь наоборот.

Было здорово вот так сидеть вдвоем поздним вечером в пустом зале ресторана и никуда не спешить. И брату, по-моему, нравилось, хотя видно было, что он устал после перелета с другого бока нашей Земли. Веки у него нависли над глазами, и голова клонилась вниз, как только он умолкал.

Ужин, кстати, был вполне съедобный, очень даже съедобный, сразу видно, что люди нормальные работают в этом отеле. Не сидят впустую на заднице, а шевелятся, стараются, что-то делают, чего-то добиваются, чего-то хотят. А это самое главное! И эта девушка, которая обслуживала нас, оказалась такой милой, внимательной. Вообще, у всех в этом отеле были нормальные человеческие лица. Просто нормальные человеческие лица, что не так уж часто встречается.

– Да, старичок? Я прав? Тебе как кажется? Мне кажется, что можно много сказать о человеке, просто поглядев на его лицо.

Только вот совершенно замечательные блинчики оказались лишними. Лежали на тарелке, дразнили, но ничего не поделаешь. Приложение показывало, что норма по калориям чуть даже превышена.

– Ты всё? – спросил брат. – Наелся? Точно ничего больше не хочешь? Может быть, все-таки съешь их? Я бы их с огромным удовольствием, но… Девушка, рассчитаете нас? Да, все было замечательно, нам понравилось, спасибо. Извините еще раз, что так поздно. Половина двенадцатого, а вы из-за нас тут… Вы знаете, я не трогал эти блинчики. Наверняка они очень вкусные, но свою норму по калориям уже превысил. Так что можно их отдать кому-то. Я к ним даже не прикасался. Просто как-то жалко выбрасывать еду…

Перед тем как мы поднялись, брат все-таки предложил съесть их пополам. Жалко выбрасывать, а они обязательно выбросят. Он первым попробовал, отметил, насколько неплох был блин, уже стоя, зачерпнул этим блином еще сметаны.

И едва дойдя до кровати, брат вырубился.

– Старичок, ты ложишься? – спросил он и через секунду послышался его храп.

Следующий день я ходил по историческому центру, посетил два музея и пообедал в маленьком кафе. В кафе крутили французскую эстраду из семидесятых.

Музыка никак не накладывалась на картинку из окна, на мокрую улицу Свердлова, по которой шли местные жители. Глядишь в окно, пьешь кофе, слушаешь Франсуазу Арди, Сержа Гензбура и можешь легко, любовно, по-родственному возненавидеть этот приятный (в историческом центре) город, как будто в нем родился и томился всю жизнь.

Мне сейчас для правильного восприятия окружающего ландшафта не хватало брата, каких-нибудь позитивных утверждений об этом городе и мире.

В девяностом мы с ним разъехались в разные стороны из нашей Москвы. Он на запад, я – на восток. Он осваивал Штаты, я – Сибирь. Потом, когда я вернулся, а он так и не вернулся, мне показалось, что в Москве многое изменилось не в лучшую сторону – лица на улицах, да и вообще всё перестало быть чудесным, замечательным, фантастическим. Без брата столица много потеряла.

Пьер Башле меня совсем расстроил, я вернулся в отель и стал ждать брата в полусумерках с книжкой на кровати. Со стен и потолков слепо таращилась лепнина и позолота новорусского барокко. Книжка не читалась, я уснул.

Вечером долго ужинали в ресторане отеля уже со Стёпой.

Стёпа рассказывал о своем участии в армяно-азербайджанском конфликте, о том, как мучает его стоматит, который привязался и ничем не лечится, о вреде прививок, потом каким-то образом перешел к рассказу о зелотах и осаде Масады. О том, что нужно отвечать на сложные вызовы и делать невообразимые новые и удивительные вещи. А не старые и проверенные. Евреи, например, в свое время сделали невообразимую и новую вещь – изобрели христианство. А если бы не сделали, то их постигла бы судьба ушедших в небытие шумеров или хазар.

Вот прямо сейчас – взять и сотворить что-то новое, непредставимое! Только так и нужно. А не толочься в старом.

Брат ел и получал огромное удовольствие от того, что я имею возможность послушать умного и замечательного Стёпу. В свою очередь он сам рассказал, как потрясающие профессионалы, врачи с золотыми руками (не хуже братова одноклассника Коли Баяндина, у которого тоже золотые руки) делали ему операцию; об идиотском обычае современных подростков общаться путем переписки в чатах; о бане офуро, в которой он побывал в Японии и где он видел человека с татуировками – возможно, якудзу, но возможно, и не якудзу; о своем замечательном приятеле Джиме, который коллекционирует бутылки синего стекла и по выходным стреляет из старинных револьверов на специально оборудованном в стиле Дикого Запада стрельбище. Потом брат вспомнил, какую историю он хочет услышать от Стёпы еще раз, и обрадовался.

– Стёпа-джан, расскажи о том, как ты начал заниматься сахаром. Я обещал, что ты расскажешь. Брат, слушай, тебе понравится. Это история выше некуда, я ее очень люблю. Такая череда квестов «пойди туда, не знаю куда…».

И Стёпа рассказал, как в самом начале девяностых друг занял у него деньги для спасения своей жизни (Стёпе самому пришлось влезть для этого в долги), а отдал (когда опасности начала подвергаться уже Стёпина жизнь) сахаром. Отдал даже больше, чем брал, но сахаром. И Стёпе, который занимался наукой в своем родном Питере, пришлось срочно овладевать наукой сбыта сахара. Вагон разошелся удивительно быстро, это понравилось, захотелось еще. Но завод-поставщик был согласен отгрузить, только если Стёпа добудет для него белую конвейерную ленту: на черной сахар пачкается. Белую конвейерную ленту уже не выпускали, но для Стёпы согласились изготовить за особенные кислотные аккумуляторы, аккумуляторы получалось достать только в обмен на какой-то стеклянный дрот. За стеклянный дрот хотели еще что-то, такое же особенное и не имеющее отношения к обычной жизни.