Фатерлянд - Мураками Рю - Страница 154

Сераги замолчал и посмотрел на Ким, которая не выпускала из рук пистолет. Он не мог знать, что она хотела застрелить не доктора, а саму себя. Но стреляться в кабинете? Это создало бы кучу проблем для всех. Нет, это следует сделать где-нибудь в другом месте. «Люби и береги своих детей», — сказал ей умирающий отец. А она… она забыла его последние слова и жила по другим правилам.

Ким подняла глаза на Сераги и сказала:

— Знаете, я убила своего ребенка.

Из-за льющегося в окно света она не могла разглядеть выражение его лица.

После смерти отца Ким оставила службу на железной дороге, вернулась домой и вскоре вышла замуж за техника, работавшего на консервном заводе. В 2002 году у них родился ребенок. Их деревня была слишком маленькая, чтобы иметь возможность покупать что-то у китайских контрабандистов, и люди голодали. Правительство отпустило цены, и рис с кукурузой стоили теперь в сотни раз дороже. Причиной смерти ее отца была пневмония, но на самом деле он умер от недоедания. Матери пришлось зарезать овцу, из шерсти которой она когда-то связала свитер для Ким, и мясо продать на черном рынке. Денег надолго не хватило. Тогда мать решила насобирать хвороста на ближайших холмах, чтобы обменять его в Ранаме на яйца и мед, но местные жители уже подобрали все до веточки.

Муж Ким оказался находчивым человеком. Он придумал, как провести в их дом воду при помощи разрезанных вдоль бамбуковых стволов, а также научился делать мыло из жженых желудей. С рождением ребенка дела пошли хуже, и муж думал только о том, как бы украсть со своего завода несколько банок кошачьих консервов. Но завод, на котором он работал, находился в ведении Четвертого корпуса Народной армии, поэтому и сырье, и конечную продукцию вывозили военные грузовики.

Ребенок едва научился держать головку, когда у Ким пропало молоко. Она пыталась кормить малыша кукурузным соком, но кукуруза и рис становились все дороже. Муж не спал ночами. Жег желуди, фильтровал золу через конопляную ткань и смешивал полученный экстракт с измельченными кусками обычного мыла. В результате получалась пенистая жидкость, которую он разливал по бутылкам, чтобы потом продавать на черном рынке. Однако на рынке было гораздо более качественное китайское мыло, и он почти ничего не выручил. Мать Ким продала всю домашнюю мебель на китайской границе и на эти деньги купила кукурузу. Половину они продали в Ранаме, а вторую половину оставили для семьи. Книги отца и его медицинские инструменты тоже пошли на продажу. Последнее, что можно было реализовать, — промасленную бумагу, покрывавшую земляной пол. Ким вспомнила, что когда-то они с братьями ходили на море за моллюсками. Несмотря на страшный холод, она добралась до берега, но обнаружила, что и здесь ничего не найти. Тогда она предложила пойти на холмы ловить кроликов. Мать рассмеялась — кролики, как и прочая живность, включая голубей и диких уток, давно были истреблены. Раньше на холмах росли лекарственные травы, но и их не осталось.

После того как выпал первый снег, в их деревне состоялась публичная казнь. Муж Ким был потрясен, узнав в двух приговоренных своих товарищей по цеху — их поймали при попытке вынести с завода несколько банок консервов. После этого он впал в депрессию. Однажды он рассказал Ким, как рабочие жаловались друг другу: мол, «для заграничных кошек рыбы им не жаль, а нам — шиш без масла». Эти разговоры услышали солдаты и избили рабочих до полусмерти. Потом муж ушел от них и, переправившись через реку Туманная, стал работать в Китае. Как-то раз он объявился дома с мешком пшеничной муки, и больше его уже не видели. Слухи ходили разные — кто-то говорил, что он утонул при переправе, а кто-то считал, что его поймали и расстреляли северокорейские пограничники. Впрочем, находились свидетели, утверждавшие, что он прекрасно устроился в Китае с какой-то этнической кореянкой. Судьба его так и осталась неизвестной.

Однажды братья позвали Ким, чтобы сходить на холмы за сосновой корой, которую у них в деревне теперь употребляли вместо хлеба. Кора отслаивалась с трудом, и после работы долго кровоточили пальцы. Дома они пользовались острым камнем, чтобы удалить верхний слой и живицу. То, что оставалось, на ночь помещали в воду, а потом кипятили с добавлением двууглекислого натрия. Слив остатки воды, массу сушили двое суток, подсохшую, складывали в мешок из конопляной материи, а потом, не вынимая из мешка, мяли при помощи круглого камня. Полученный порошок смешивали с пшеничной мукой или кукурузной мукой, а потом пекли лепешки. Волокна сосновой коры были безвкусными и плохо переваривались, отчего сильно раздувался живот. Именно это и произошло с годовалым ребенком Ким, который был слишком слаб, чтобы плакать. Сосновая кора облегчала чувство голода, но она почти не переваривалась. Ким выбирала древесные волокна из прямой кишки своего мальчика.

Как-то раз, пережевав волокна, чтобы сделать их помягче, Ким дала ребенку тюречку, но он не смог ее проглотить. Ким заставила, ребенок проглотил совсем немного и тут же начал извиваться, а через некоторое время его животик раздулся, как шар, — древесные волокна закупорили кишечник. После смерти отца в деревне не было доктора, и в тот же вечер малыш умер. В деревнях матери опасались класть своих детей в колыбель — всегда похлопывали их по животу, чтобы выходили газы. Когда Ким увидела чудовищно распухший живот своего ребенка, она решила, что убила его, и этот грех не сможет искупить даже ее собственная смерть.

— Я поступила глупо, — сказала она Сераги. — Я пришла к вам, чтобы рассказать эту историю, но это все равно не может искупить моей вины. Я прошу прощения за мое вторжение к вам.

Ким не выполнила последней воли своего отца. Она не любила своего ребенка, убила его, а затем попыталась бежать от реальности. Но когда она увидела доктора Сераги, бегущего в белом халате к месту казни, она вспомнила о своем отце. Ирония судьбы заключалась в том, что если бы Ким не приехала в Японию, то она, возможно, и не осознала бы того, что с ней происходит: что ее любовь к Республике затмила все остальные чувства. У нее было только одно оправдание: в КНДР в тот голодный год многие потеряли детей, и это как-то смягчало боль собственной потери.

Ким положила ПСМ в сумочку. Ей было стыдно перед доктором за то, что она заняла его время из-за своих эмоций.

Сераги продолжал неподвижно сидеть в своем кресле, не сводя с нее глаз. За окном маячила громада отеля, напоминавшая вонзенный в землю нож. Вдруг Ким увидела, как из окон второго этажа повалил белый дым, а через мгновение раздался звук взрыва. Доктор Сераги вздрогнул и тоже посмотрел в окно. Ким вынула из сумочки телефон и набрала номер Ли Ху Ноля. В этот момент донесся грохот второго взрыва.

— Нам пока не удалось выяснить, что происходит, — спокойно ответил Ли. — Непонятно — то ли диверсия, то ли авария. Японские рабочие говорят, что возможна утечка газа. Мы уже позвонили в полицию и пожарным. Они вот-вот будут на месте.

Ким нажала клавишу отбоя. Нужно было оплатить счет и возвращаться в штаб. Умереть должна была она, а не ее ребенок, — вот что она вынесла из этой встречи.

— Извините меня, доктор, — произнесла она, направляясь к двери.

— Подождите, — сказал Сераги.

Он подошел к книжной полке и достал какую-то старую книгу.

— Вы понимаете по-английски?

— Немного.

— Ну, в таком случае вы сможете прочитать эту сказку Андерсена. Она называется «Ангел». Впрочем, послушайте: «Когда умирает ребенок, с небес слетает Божий ангел, берет мертвого ребенка на руки и, расправив свои большие белые крылья, облетает все места, где ребенок бывал счастлив при жизни. Собрав большой букет цветов, он несет их к Господу, чтобы эти цветы цвели ярче на небесах, чем на земле. И Господь прижимает эти цветы к своему сердцу, и лобзает самый красивый цветок, и дарует ему голос, чтобы он смог петь гимны радости».

Сераги протянул книгу Ким. Та взяла ее обеими руками и поклонилась:

— Большое спасибо!

На растрескавшейся красновато-коричневой обложке стояло название «Красные башмачки и другие истории». От того, что только что прочитал ей Сераги, она едва не плакала. Но что же такое «ангел»? Когда-то отец рассказывали о них, но она уже едва помнила.