"Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Гудкайнд Терри - Страница 396

Другая моя трудность заключалась в самом корабле. Он постоянно требовал от меня посетить как можно больше мест, сделать всё, на что я была способна, увидеть всех людей, каких только могла; взглянуть на то, послушать это, встретиться с тем, поговорить с той, просмотреть это, прослушать вот то… Не то чтобы у нас были совсем разные цели — корабль редко пытался заставить меня сделать что-то, что было мне не по душе. Однако эта штука совершенно точно хотела, чтобы у меня совсем не осталось свободного времени. Я была его эмиссаром в городе, его человекоподобным усиком и корнем, через который он впитывал всё подряд со всей своей мощью, пытаясь заполнить бездонную яму, звавшуюся у него памятью.

Я проводила выходные в отдалённых и безлюдных местах, подальше от суеты — на атлантическом побережье Ирландии, в долинах и на островках Шотландии, в графстве Керри[25], в Голуэе[26] и Мейо[27], в Уэстер-Россе[28] и Сазерленде[29], на Малле[30] и Льюисе[31]; я болталась там без дела и нужды, пока корабль уговорами, угрозами и обещаниями домогался от меня возвращения к изматывающей работе.

Однако в начале марта все мои лондонские дела были завершены. Тогда он послал меня в Германию, наказав объехать её всю по суше и воде, непременно посетив несколько особо интересных мест в точно назначенное время, и подробно расписал, о чём мне думать, на что смотреть и как поступать.

Я, разумеется, забросила разговорный английский, но мне по-прежнему не составляло труда читать на этом языке, и мне это даже нравилось. Так я проводила свободное время — ту малость, какую он мне оставил.

Прошёл год. Снег начал таять, в воздухе разлилось тепло, и наконец в конце апреля, сменив дюжины гостиничных комнат и проехав много тысяч километров по автомобильным и железным дорогам, я получила приказ вернуться на корабль, чтобы вверить ему все свои мысли и чувства. Корабль прилагал все усилия, чтобы понять образ мыслей обитателей планеты, составить правдоподобное представление о том, что можно понять только в непосредственном общении с людьми. Он подвергал свои данные сортировке, переупорядочивал их и сортировал заново, по новым моделям, доискиваясь сокрытых паттернов и тем, вводил дополнительные калибровочные поправки и переопределял их, основываясь на ощущениях своих агентов в человеческой среде, а затем подвергал кропотливому сопоставлению с теми гипотезами, которые выстроил сам, в одиночных плаваниях по океану фактов и образов, пойманных его сетью, накинутой на этот мир.

Разумеется, конец эксперимента был еще очень далёк, но я и все, кого он послал на планету, уже провели там много месяцев, так что настало время поделиться с ним первыми впечатлениями.

— Так что, ты думаешь, мы должны вступить в контакт?

Я дремала, чувствуя себя сытой и довольной после обильного ужина, растянувшись на кушетке в комнате отдыха — свет приглушён, ноги на подлокотнике, руки сложены на груди, глаза закрыты. Осторожное дуновение тёплого воздуха, пропитанного ароматом альпийских трав, уносило запах блюд, которыми мы с друзьями недавно полакомились. Они затеяли какую-то игру в другой части корабля, и звуки их голосов временами почти перекрывали музыку Баха, к прослушиванию которой я приохотила корабль и которую он теперь исполнял для меня.

— Именно. И как можно скорее.

— Они будут ошеломлены и встревожены.

— Плохо. Это же для их собственного блага. — Я открыла глаза и удостоила нарочито надуманной беглой улыбки корабельного дрона, который устроился на подлокотнике в позе человека, порядком принявшего на грудь. Потом снова смежила веки.

— Во всяком случае, вероятность такого исхода очень велика, хотя дело не в этом.

— В чём же тогда дело, а? — Я уже знала ответ, и слишком хорошо, но надеялась, что корабль руководствуется более убедительными аргументами, чем тот, что, как я подозревала, он намерен был привести. Быть может, однажды…

— Как, — вопросил корабль устами дрона, — можем мы вообще быть уверены в правильности этого поступка? Откуда мы можем знать, что послужит к их собственному благу, а что не послужит, если даже сейчас, по прошествии столь долгого срока[33], мы продолжаем наблюдать за интересующими нас местами — и планетами, как в данном случае, — сопоставляя эффекты контакта и невмешательства?

— Нам пора бы уже чему-то научиться. К чему приносить это место в бессмысленную жертву эксперименту с загодя известными результатами?

— А зачем отдавать его на растерзание твоему собственному слабовольному сознанию?

Я открыла один глаз и оглядела одинокого дрона на подлокотнике.

— Мгновения не прошло с тех пор, как мы вроде бы пришли к согласию в том, что для их же блага нам стоит рассекретить своё присутствие. Не увиливай и не затемняй выводов. Мы можем это сделать. Мы должны это сделать. Вот что я об этом думаю.

— Да, — ответил корабль, — но у нас явно возникнут какие-то технические трудности, учитывая крайнюю нестабильность обстановки. Они сейчас в точке перехода. Это весьма разнородная, хотя и тесно спаянная — утомительно тесно, я бы сказал, — цивилизация. Я даже не уверен, что в отношениях с различными системами будет применим общий подход. На той стадии развития коммуникаций, которой они достигли, скорость обмена сочетается с селективностью, однако что-то неизменно примешивается к сигналам, а что-то теряется при передаче, и это означает, что стремления к истине часто должно распространяться со скоростью накопления естественных ошибок в памяти, изменяющих мировоззренческие установки новых поколений. Даже если источник помехи удаётся вовремя распознать, то всё, что они пытаются сделать — это, как правило, кодифицируют их, манипулируют ими, а потом убирают с глаз долой. Их попытки отфильтровать что-то становятся частью шума. Как мне кажется, они неспособны даже помыслить об ином отношении к сути вещей, чем постоянное упрощение того, что может быть понято только во всей полноте его сложности.

— Э-э… в общем, да, — сказала я, пытаясь сообразить, о чём же это корабль только что рассуждал.

— Гм, — сказал корабль.

Если корабль говорит «Гм» — он предоставляет тебе фору. Этому существу почти не требуется времени, чтобы сформулировать какую-то мысль, и когда оно выкидывает такой трюк, это значит, что оно ждёт от тебя какой-то ответной реакции. Я раскусила его намерения и смолчала.

Но теперь, оглядываясь на всё, о чём мы говорили, и на то, о чём, как заявлял каждый из нас, размышляли, пытаясь представить себе, что всё это в действительности означало, я верю, что именно в тот миг он решил использовать меня так, как использовал. Это «гм» отмечало принятие решения, определившего моё участие в деле Линтера, а именно о нём корабль на самом деле-то и беспокоился; именно об этом корабль в действительности расспрашивал меня весь тот вечер, за ужином и после него, в казавшейся случайной беседе и ни к чему не обязывающих замечаниях. Но я тогда ничего не поняла. Я просто лежала там в тёплой полудрёме, сытая и довольная, время от времени бросая реплики в пространство, пока автономный дрон восседал на подлокотнике и говорил со мной.

— Да, — со вздохом подытожил корабль, — невзирая на все наши данные и мудрёные техники их анализа, на все статистически корректные обобщения, положение вещей остаётся исключительным в своём роде и неясным.

— Ах-ах-ах, — пробормотала я, — судьба ОКК нелегка. Бедный мой корабль, бедняжка Папагено[34].