Тайный сыск царя Гороха. Компиляция (СИ) - Белянин Андрей Олегович - Страница 355

Естественно, на божьего человека никто плохого не подумал, но виновного народный гнев отыскал поразительно быстро. Угадайте – кого?

– Удивляет только одно, как они тебя вообще там же в булыжную мостовую не закопали?

– Пытались, не дался…

– Лучше б дался, – тихо простонала из своего угла бабка. – Дожила до позора на свои седины – сотрудника милиции старушки богомольные в содомских грехах обвиняют…

– Да, Мить, нехорошо как-то, – поддержал я.

Он тяжело вздохнул, пожал плечами и с детской непосредственностью спросил:

– А энто… содомский грех, это драчливость, да?

Мы с Ягой нервно переглянулись. То есть он, бедолага, даже близко не понимал, в чём его обвиняют, и на всё согласился, думая, что казнят за обычную драку? Нет, ну вот как прикажете на него сердиться всерьёз? Бабкин кот поманил Митю лапкой, отвёл в сени и что-то там нашептал на ухо.

Мы и ахнуть не успели, как наш младший сотрудник уже рванул в ворота с рёвом:

– Поубиваю старых дур-р за такие намёки на сотрудника при исполнении-и-и!!!

Мы с Ягой выразительно помолчали. Мысли были схожие и в озвучивании не нуждались: убить не убьёт, но запомнят старушки надолго, как милицию нехорошими словами называть…

– А знаешь, Никитушка, свои плюсы в энтом есть. И Митеньку в умных вопросах просветили, и Гришечка-дурачок день весело провёл, и люду богомольному нынче скучно не будет. Все довольны и все при деле. А вечер-то близок. Пора бы и нам с тобой за работу браться. Похороны на носу…

Ох, батюшка уголовный кодекс, о своих собственных похоронах-то я и забыл… Бабка же ориентировала дьяка – на четвёртые сутки милиционеров хоронят, да ночью, да тайно. Угу, зная болтливый язык гражданина Груздева, сегодня ночью на кладбище половина Лукошкина сбежится, поглазеть! Да и как можно людей за любопытство осуждать, тут некоторые старики трёх царей на своей памяти схоронили, а милиционера ни одного! Непорядок…

– Ладно, я уже на всё подписался. Что надо будет делать?

– Дык договорились же вроде, в гробу полежишь пару часиков, да и всех делов.

– А вы меня потом точно выкопаете?

– Тьфу на тебя, Никитка, да как тока мысли противные тебе в голову лезть могут?! Знамо дело, выкопаем! На что ж мы тебя хоронить-то будем, ежели не расследования ради? Да и как про то забыть, коли я и царя, и Митю, и Еремеева загодя предупредила? Всем миром заявимся да и выкопаем.

– Точно? – Подозрений у меня от её вдохновенного пыла почему-то не убавилось.

– Точнее некуда, Фома ты неверующий! – даже обиделась бабка. – Иди-ко давай в гроб ложись, хоть примеришься: не жмёт ли где в плечах, ноги ли вытянуть удобно?

Я махнул рукой и пошёл. Роскошный гроб, обитый серой тканью, с рюшечками и ленточками, в стиле вселенской скорби богоизбранного народа, стоял прислонённым к стене в сенях. Мы с Ягой аккуратно положили его на пол, и я попробовал, впервые в своей жизни, туда лечь.

Ну что могу сказать…

В принципе вполне удобно. Шмулинсон действительно хороший гробовщик и дело своё знает. Гроб был удобным, как колыбелька, не жал в плечах, позволял вольно вытянуть ноги и при закрытии крышкой оставлял достаточно пространства для дыхания. Думаю, в нём вполне можно продержаться часа два-три, пока меня не выкопают. Правда, кадры с Умой Турман из фильма «Убить Билла» упрямо лезли в голову, но я их гнал от себя, у нас всё-таки несколько другая ситуация…

– Значит, мне вот просто так лежать, и всё?

– Ну как тебе сказать, Никитушка… – порядком призадумалась Баба-яга. – Просто так ты не вылежишь, ить к тебе народу сколько прощаться пойдёт. Надобно, чтоб ты ровно труп был, без малейших подозрениев…

– В смысле не дышать?

– В смысле дам я тебе одну настойку тайную, ты с неё ровно сном заснёшь. Но дыхание столь тихим будет, что человеческим глазом вовек не углядишь. А через три часа ты сам проснёшься, уже у нас в отделении.

– Вы уверены?

– Да не переживай ты так, сокол ясный, – всплеснула руками бабка. – А то мне уже и обидно становится, словно бы ты мне, старой, не доверяешь! Это когда ж я такое оскорбительство жестокое заслужить успела, а?!

Крыть было нечем. Моя домохозяйка и по совместительству бессменная эксперт-криминалистка нашей опергруппы не подводила меня ни разу. Приходилось вновь просто верить ей на слово. И я поверил. Боже, я поверил…

– Щас настоечки чудодейственной выпьешь, и ложись себе, спи-почивай! Ни про что не думай, ни о чём не беспокойся.

Я причесался, поправил мундир, застегнул все пуговицы, начистил ботинки, выпил и лёг. Последнее, что чётко помню, это как в горницу вбежал ещё более потрёпанный, чем час назад, Митька и в руках у него, как скальпы, трепыхались восемнадцать старушечьих чёрных платочков. Больше не видел ничего, глаза сами закрылись, тело перестало повиноваться сигналам мозга, и весь мир вокруг меня превратился в мягко растянутые звуки. То есть слышать я мог и, уж поверьте, наслушался всякого…

– Ох и на кого ж ты нас покинул, свет ты наш участковы-ый! Ох и кто теперь с преступностью бороться буде-эт?! Ох и осиротело без тебя всё отделение милиции-и! Митя…

– Гы?!

– Ежели вот так хоть раз на людях хихикнешь, я тя помелом пришибу!

Потом, как я понимаю, был «тайный» вынос тела во двор. Там гроб поставили на две табуреточки, дабы специально приглашённые лица могли подойти и удостовериться. Ну и, как всегда, первыми пробились наглые думцы.

– Посторонись, холопы! Пропусти боярскую думу удостовериться! Мы тож, поди, люди, тоже слезу пустить хотим…

Далее были неразборчивые всхлипы счастья, хлопанье друг дружки по плечам и короткие благодарности Богоматери-избавительнице. Потом тишина, затаённое дыхание, неслабый запах перегара от стоялых медов и крепких наливок. Судя по торжественному пыхтению, прибыл сам боярин Бодров. Да чтоб он самолично не удостоверился, как же…

– Господь дал, Господь взял. Чё ж мы тут, волю Божью осуждать посмеем? Об мёртвых, как говорится, либо хорошо, либо ничего. Ничего, сыскной воевода, ничего, в пекле-то, поди, и тепло всегда, и компания развесёлая. А я ещё свечечку пудовую за упокой поставлю, на такое-то дело не жаль ни копеечки…

После чего, в довершение всего этого бреда, он ещё и от всей души чмокнул меня в губы! Если б не бабкина настойка, я бы умер в том же гробу от одного содрогания. Брр!

Потом подошёл сотник Еремев. Фома, как всегда, был короток и корректен, но чуть не сдал меня в конце:

– Прощевай, сыскной воевода. Все там будем. Поди, ненадолго расстаёмся.

Я получил сухой мужской поцелуй в лоб, и следующим стрельцы сунули Митю.

– Э-э, чё я-то? Ладно, не деритесь сразу. Ну-у… покойтеся с миром, дорогой Никита Иванович. Не вставайте тока, я и без того покойников боюсь. Да не буду я его целовать, хоть стреляйте! Навалились на сироту, говорю ж вам русским языком, боюсь я их…

Потом все как-то так выразительно притихли, что стало понятно – царь пришёл.

Ну давайте, твоё величество, развлекайтесь, ваша очередь.

– Спи, Никита Иванович. Спи, друг дорогой, соратник верный… Вижу, сколько ворон на похороны твои слетелось… Но ничего, я им всем укорот дам! Будут знать ужо, как… как… Тьфу, паразиты, забыл, чего сказать-то хотел?! Да! И прости меня, грешного, за… за… Ну, в общем, ежели в чём не потрафил, так и прости!

И уже шёпотом, прямо в ухо:

– Ну ты и жучара майская! Ить лежит себе, как будто мёртвый, и в ус не дует. А ежели я тебя сейчас под рёбра щекотну, а? А?! Ладно, не боись, не выдам. Но чтоб поутру был у меня с докладом. Живой или мёртвый, мне без разницы, понял ли, сыскной воевода?

И мне снова достались два дружеских лобызания в обе щеки. Я невольно начинал чувствовать себя мёртвой царевной в хрустальном гробу из сказок Пушкина. Оставалось только дождаться, когда подкатит королевич Елисей…

– Меня! Меня к телу допустить-тя! Я его так расцелую! Я его… всего… в честь такой-то радост… вселенской скорби! Да, пустить-тя же, волки по-зор-ныя-а-а…