Тайный сыск царя Гороха. Компиляция (СИ) - Белянин Андрей Олегович - Страница 493

– Яснее не бывает, – согласился я. – Если при мне кто-то начнёт ругать Россию, то тоже получит в морду!

– Пан русский милиционер мыслит, як поляк!

На этом мы расстались, наша группа спокойно продолжила свой путь.

Митька и дьяк Филимон сидели по углам, надутые и обиженные неизвестно на что. Видимо, их всё так же не устраивали мои мирные переговоры с польской стороной, они помнили и культивировали свои «исконные» обиды, автоматически переводя их уже на всенародный или даже «государственный уровень».

Не хочу во всё это лезть, потому что, честно говоря, моя голова уже была занята другим. Нежный образ моей молодой жены вдруг всплыл в подсознании. Глубокие глаза Олёны стояли перед моим внутренним взором, заслоняя мелькающие за окном хутора, реки, озёра, леса и поля. Я необычайно остро, до колкой рези в сердце, почувствовал, как мне её сейчас не хватает…

Мы, мужчины, не приучены вслух говорить о своих чувствах, но, если по совести сказать, так у нас толком и медового месяца не получилось. То одни дела, то другие, то расследование, то погоня, то с домохозяйкой скандалы, то её вообще вместе с царицей и простой крестьянкой похитили. Господи, когда нам элементарно нацеловаться-то было?!

Я не уверен, что вы понимаете меня правильно, да мне и не нужно. Тут ведь личное, а не всё, что у тебя в душе, надо выносить на суд честной публики. Просто…

– Неплохой мальчонка этот Тадеуш, хоть и усы зазря отпустил, жиденькие они у него. А ить возрастом как тот же принц Йохан. Даже фигурою чуть-чуть похожи.

– Вам видней. – Я попытался восстановить в памяти портрет разыскиваемого австрийскими властями наследника престола.

По идее надо было бы выпросить у Кнута Гамсуновича ту миниатюру и показывать возможным свидетелям, но посол же не дал. Типа у него этот медальон один, а портрет принца приравнивается к национальному культурному наследию. Немцы в таких вопросах порой чрезмерно сентиментальны, до скупых слез и пения гимна!

А копию перерисовывать тоже было некогда. Да и некому. У нас на все Лукошкино один только богомаз Савва Новичков на такое способен. Но, с другой стороны, ему-то как раз привычней творить в авангардной манере. И не факт, что нас самих бы потом не задержали те же немцы, сунув в тюрьму за «оскорбительное изображение его высочества»…

– Избушку я на Варшаву направила, – тихо подкатилась сзади Баба-яга. – А покуда едем, не хочешь ли, сокол ясный, с Олёнкой своей поболтать?

Я замер, Митя и дьяк навострили уши.

– Иди уже на крыльцо, там хоть и ветер свистит, зато никто вас подслушивать не будет.

– А ежели мне оно для докладу надобно?

– А ежели кому козлобородому разговоры сердечные для докладу надобны, дак он у меня так помелом по заднице огребёт, – честно предупредила бабка, цыкнув зубом, – неделю в уборную стоя ходить будет! Даже и по большому…

Наш младший сотрудник тоже, видимо, имел, что сказать, но, глянув в желтеющие глаза Яги, резко передумал. Покосился недоверчиво на тяжёлое помело, прикинул что-то там в уме, произвёл математические, физические и химические уравнения, вывел результат – и молчок. Всё-таки, что ни говори, а Митя умеет учиться на собственных ошибках.

Вот дьяк нет!

Впрочем, на данный момент и он не рискнул так уж открыто настаивать на своём. Просто пересел поближе к двери, делая вид, что дышит свежим воздухом у косяка, и максимально оттопырил уши. Ну-ну…

– Вот, держи. – Моя домохозяйка полезла в старый, окованный железом сундук, стоящий в углу, достав небольшое зеркальце в серебряной оправе с длинной ручкой.

– Три раза на него дунь да и попроси вежливо Олёнушку твою показать. Ежели она сей час в отделении сидит, то и через другое зеркало ответить сможет.

Я выхватил из её рук волшебную вещь, чмокнул бабку в щёку и ринулся к двери с такой скоростью, что едва вообще не вылетел с крыльца. Сел прямо на порог, прижав спиной дверь и, крепко держа зеркало перед собой, трижды осторожно дунул на своё отражение.

– «Свет мой, зеркальце! скажи да всю правду доложи», – на автомате вспомнил я, но тут же поправился: – Извините, а Олёну можно?

Поверхность стекла на миг запотела, потом пошла рябь, как изображение в плохом телевизоре, а потом…

– Э-э… Олёнушка?!

На меня уставились две изумлённые физиономии – бабкин кот Василий и азербайджанский домовой Назим. Оба сидят на старом персидском ковре ручной работы, перед ними блюдо плова, бараньи потроха, запечённая курица, три вида шашлыка на шампурах, молоко, айран, ну и кувшин вина, конечно! Бакинское застолье в отделении!

– Ребята, быстренько позовите сюда мою жену, и я забуду всё, что тут видел.

Ошарашенный кот подошёл к зеркалу-приёмнику со своей стороны, потёр его лапой, лизнул, понял, что происходит, и скроил своё знаменитое выражение лица (моськи, физы, морды?) из серии «ничего не докажете, меня заставили, я вообще ни при чём, просто мимо проходил, вот подстава, зуб даю, участковый!». Коты такое умеют.

– Олёна, – напомнил я.

Василий отрицательно помотал головой.

– Назим, а вы не видели…

Пока я смотрел на кота, азербайджанский домовой мгновенно скатал поляну и исчез под печкой. Всё, доказательств нет, улики спрятаны, давить на совесть этих двоих прохиндеев бессмысленно.

– Она хоть дома?

Вася отрицательно помотал головой, потом махнул лапой куда-то в направлении двора.

– На территории отделения?

Василий подумал и махнул ещё два раза.

– В огороде, что ли? На базар пошла или к царице в гости?

Кот схватился обеими лапами за живот и покачался из стороны в сторону.

– Заболела? Пошла к врачу?

Бабкин питомец неопределённо пожал плечами, может, и не заболела. Может, и не к врачу, но ушла, дома её нет в любом случае, и, когда вернётся, неизвестно.

– Ладно, понял. Передай, пожалуйста, что я звонил. А в целом как там у нас, нормально?

Это был вопрос в никуда. На миг мелькнул здоровущий чёрный хвост, и кот просто ушёл из зоны видимости, дальнейший разговор был ему неинтересен. Зеркало вновь пошло рябью, значит, сеанс видеосвязи закончен. Вот и поговорили…

Практически в ту же минуту сзади деликатно постучали.

Я встал.

– Никита Иванович, картошечка по-крестьянски упарилась. Идите уже обедать, а то бабушка без вас и откушать по-людски не дозволяет. Ложкой дерётся пребольно!

– Иду, Мить. Держитесь там.

Действительно, Баба-яга держала оборону у печи, вооружённая длинной деревянной ложкой. На лбу нашего младшего сотрудника уже зрели две крупные шишки. Дьяк вообще лежал под столом, яростно дуя на обожжённые пальцы, а перед его носом, собирая пыль с пола, покачивалась горячая картофелина.

– Всем мыть руки, – потребовал я.

Бабка согласно покивала. Волшебное зеркало я сунул в тот же сундук. За стол сели все вместе, чинно, благородно, как в приличных английских семьях.

Отварная белорусская картошка с укропом и жареным луком была просто великолепна! Мы вчетвером легко расправились с большим котелком, когда избушка вдруг резко встала.

Ягу как пушинку кинуло на меня, меня – на изумлённого Митю, Митю – на перепуганного дьяка, а уже Филимон Митрофанович, придавленный тройным весом к полу, прощально пискнул:

– Церберы вы милицейские и есть! Жаловаться буду на извращения эдакие-то! Ежели тока вы-жи-ву-у…

– Младший сотрудник Лобов?

– Я, батюшка участковый!

– Приказываю выползти из-под меня и главы экспертного отдела, слезть с гражданина Груздева, выйти за дверь и прояснить обстановку.

– Рад стараться!

Он одним рывком, ценой взвывшего от боли дьяка, встал, рассадил нас с Бабой-ягой на лавках и пулей метнулся исполнять. Назад вернулся через секунду, бледный, но заинтересованный.

– Могу ошибаться, Никита Иванович, однако ж стоит там поперёк дороги знатный господин на козлиных ногах. Одет богато, в одной руке сабля, в другой бутылка, а на лбу рога, как у всамделишного чёрта. Чё делать-то будем? Может, его сразу лопатою промеж рогов? Дык позвольте, со всем моим усердием…