Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 802

— Прошу тебя, остановись! Не знаю, где сейчас находится твой Уишбоун, но твое письмо вряд ли его застанет. Лукреция Торелли, его обожаемая дива, в ближайшее время выступает в лондонском «Ковент-Гардене», а потом приедет в Париж.

— Когда?

— В ближайшее время. Я прочитал об этом вчера в какой-то газетенке. Так что твой клиент, если он приедет, а я уверен, что он приедет, помчится к тебе в лагуну, чтобы притащить к ногам своего идола и взять клятву, что ты приложишь все усилия ради исполнения его желания. Мне кажется, будет разумнее, если ты задержишься здесь еще на несколько дней.

— Ты так думаешь?

— Уверен. И разве Лиза не обещала приехать в Париж, чтобы посетить модных портных?

— Клятвы она не давала, но в общем-то я рассчитывал на ее приезд. Но представь себе, близнецы, расшалившись в гондоле «Дзанни», одновременно плюхнулись в воду. Ну и, разумеется, простудились.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, ничего. Я разговаривал по телефону с Ги Бюто — обыкновенный насморк. Но ты же знаешь Лизу!

— Мамочка-наседка! Другую такую вряд ли найдешь. А тебе не кажется, что пора пороть этих двух шалопаев?

— Издеваешься, да? В передовой Швейцарии подобные варварские методы неизвестны. Идеальное воспитание — это внушения и работа над чувством ответственности.

— У пятилетних-то совранцов? Ты шутишь!

— Ты прекрасно знаешь, что нет. Вспомни наше возвращение из Египта прошлой весной. Впрочем, Лиза надеется, что на этот раз я нигде не буду задерживаться. Так что приедет Уишбоун или нет, а мне пора садиться в поезд.

— Можешь считать, что я лезу не в свое дело, но я с тобой не согласен. Господь Бог знает, как я восхищаюсь Лизой, но мне кажется, пришло время посмотреть реальности в лицо. Никто не упрекнет ее за то, что она обожает своих детей, напротив, это ее достоинство, но я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы не понимать: в один прекрасный день ты взбрыкнешь и будешь рваться из оглобель. Ты не служака, живущий по часам, черт возьми! У Лизы достаточно ума, чтобы понимать, что из скакуна не сделаешь тяжеловоза. На этот счет я как-то ввернул ей словечко…

— И что же она тебе ответила?

— Что предпочитает иметь мужа, а не остаться вдовой, что всему есть свое время и ей кажется, что время авантюр и приключений для тебя уже прошло. Мне, наверное, следовало бы ей сказать, что в таком случае могут возникнуть другие авнтюры… любовные.

— Готов поспорить, что она об этом догадывается. И даже опасается этого. И в этот раз в особенности.

— Неужели?

— Да. Поэтому не стоит волновать ее по пустякам. Пойду собирать чемоданы, а ты придешь к нам поужинать сегодня вечером на Альфреда де Виньи, где после моего отъезда воцарятся мир и спокойствие.

— В этом я не уверен. Но мое предложение остается в силе, можешь поселиться у меня. Что-то мне подсказывает, что ты сегодня все равно не уедешь.

Стоило Адальберу произнести эти слова, как зазвонил телефон. Он поднял трубку, произнес несколько слов: «да, да», «согласен» — и нажал на рычаг.

— Набережная Орфевр, — сообщил он. — Нас немедленно хочет видеть Ланглуа.

— Он хотел бы нас видеть или требует нашего присутствия?

— Да какое это имеет значение? Нам что, другого дела нет, как копаться в подробностях?!

Спустя полчаса крошка «Амилькар», красавец красного цвета, принадлежащий египтологу, доставил друзей к полицейскому управлению. Дежурный добродушно их поприветствовал. Морозини и Видаль-Пеликорн так часто бывали здесь, что их уже все знали.

— Патрон сегодня не в настроении, — счел нужным сообщить дежурный.

— Спасибо за предупреждение, — ответил Адальбер, — мы к этому привыкли. Но мы ведь к нему по делу, а не кофе пить.

Кабинет главного комиссара Ланглуа был сродни его хозяину: на посетителей сурово смотрели казенные шкафы, набитые папками, зато радовал глаз красивый яркий ковер, со времен Республики утеплявший здесь пол. На всех торжественно взирал Альбер Лебрен, президент той же Республики, а рядом с ним проницательно поглядывал на посетителей комиссар Ланжевен, знаменитый предшественник Ланглуа, который был для него образцом. На заваленном делами столе ютилась трогательная хрустальная вазочка — предыдущая была керамической и разбилась, — а в ней букетик пармских фиалок и темно-красная гвоздика, точь-в-точь того же цвета, что и галстук комиссара. Как видно, он позабыл вставить ее себе в бутоньерку…

Ланглуа стоял у окна, держа руки в карманах, и смотрел на улицу, когда дежурный ввел в его кабинет посетителей. Он указал им на два кресла, а сам вернулся и сел за стол.

— Кажется, не все идет гладко? — задал вопрос Альдо.

— Судите сами: мисс Адлер попытались убить в больнице.

— Вы сказали «попытались», значит, попытка не удалась? — уточнил Адальбер.

— Именно, но охранник был молодой и неопытный, вместо того чтобы ранить виновника в ногу, он пристрелил его на месте.

— Лишив вас возможности его допросить.

— Именно так. Удалось только выяснить, что негодяй был неаполитанцем и, вполне возможно, мафиози, если только не фашист. Звали его Джузеппе Нарди. Мы стараемся выяснить побольше сведений о нем.

— А мы чем можем вам помочь?

— Убедите ваших друзей Белмонов, чтобы они перевезли мисс Адлер в менее роскошную, но более надежную клинику. Добавлю, что на других больных покушение произвело ужасающее впечатление.

— Вы советуете вернуть ее в больницу Отель-Дье?

— Нет. Там постоянно снует народ. Если только Белмоны не надумают отправить ее в Америку, я бы советовал поместить ее в психиатрическую больницу. Некоторые из них — дорогие, разумеется, но в данном случае, похоже, деньги не имеют значения — они охраняются лучше, чем сейфы, и охрану там можно укрепить вооруженными и тщательно отобранными людьми.

— Не вижу причин, по которым они не согласились бы сделать это, — кивнул Альдо.

— Психиатрическая клиника — вот что может их смутить. Здоровая женщина среди сумасшедших, им это может не понравиться.

— Но женщина в коме, — заметил Адальбер. — А значит, совершенно неизвестно, в каком состоянии находится ее мозг. К тому же я полагаю, что ее будут лечить должным образом, хороший уход будет обеспечен, и если вдруг к ней вернется сознание, вас об этом немедленно известят.

— Безусловно. Так вы попробуете поговорить с ними?

— Я не отказываюсь, — отозвался Морозини, — но мне кажется, что Белмонов убедили бы эти доводы, даже если бы вы изложили их лично. Они, честное слово, очень неглупые люди!

— Я знаю. Но я для них незнакомый полицейский, а вы их друзья… Имейте в виду, что перевозка должна осуществиться в строжайшем секрете!

Адальбер поднялся.

— Задание получено, комиссар! Приступаем к исполнению!

— Мне кажется, ты и один справишься, — обратился Альдо к Адальберу, когда они сели в машину.

— И речи быть не может! Мы должны ехать вместе! Ты что, забыл о прекрасном Оттавио? Если он там, один будет отвлекать его, а другой излагать суть дела. Ты ведь сам убедился, что он липучий, как клей, к тому же неаполитанец, соотечественник того, кто совершил покушение. Меня, кстати, поразило это совпадение, а тебя?

— Я об этом даже не подумал.

Прежде чем включить зажигание, Адальбер внимательно посмотрел на друга.

— Честное слово, с тобой не все в порядке. Я тебе обещаю, если он там, заниматься им буду я.

Граф Фанкетти был на своем посту. Наступал священный час чаепития.

Джон Огастес отсутствовал, зато Полина исполняла приятную светскую обязанность и пила чай, сидя за столиком с вазой цветов у того окна, что выходило в сад. Напротив нее восседал Оттавио. Мало этого, судя по всему, она получала от его общества удовольствие. Иначе откуда такой мелодичный смех? Не от чая же!

— Обстановка хуже некуда, — мрачно пробурчал Морозини. — Давай, действуй. Я подожду тебя в холле.

— Я-то пойду, конечно, но ты жди не в холле, а в салоне Психеи. Я отправлю туда Полину, а сам вместе с этим Ромео полакомлюсь пирожными. Приготовься! Наберись мужества! Какого черта! Речь идет о важном деле, настоящей драме. Тебе же не нужно хватать гитару и очаровывать!