Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 825

— Кажется, вы забыли о прекрасном Оттавио. Он следует за ней как тень, и не похоже, чтобы это ей было неприятно.

— Но ты не ответил на мой вопрос. Ты ее любишь? Мне ты можешь все сказать, ты ведь знаешь. И я могу все понять, потому что ты дитя моего сердца…

— Если честно, сам не знаю. Это может показаться идиотизмом, но это так. Я не могу разобраться в своих чувствах, когда думаю о ней.

— А с тобой такое часто происходит? Я хочу сказать, ты часто о ней думаешь?

— Даже слишком часто, когда она рядом. Если говорить откровенно, я… я страстно ее желаю, — тихо проговорил Альдо.

— Тогда послушайся моего совета, пусть не самого добродетельного: уступи разок своему желанию, и ты избавишься от наваждения.

Альдо отвел глаза в сторону, тщетно надеясь избежать проницательного светлого и мудрого взгляда. Но разве можно было от него спрятаться?

— Я уже сделал это, — едва слышно признался он.

— И?

— Только и мечтаю вернуться к ней… Как вам объяснить?..

— Не нужно ничего объяснять… Все и так понятно. Нет сомнений, что она тебя любит. Женщины такой мощи не размениваются. Они отдают себя целиком и безоглядно. А значит, в тебе говорит не только чувствственность, но и сердце, и тогда мой единственный тебе совет: немедленно уезжай! Я знаю, что не в правилах семьи Морозини пасовать перед опасностью, но эта уж слишком влекуща. Ты можешь лишиться немалой части самого себя.

— Я это знаю и поэтому разумно возвращаюсь к семейному очагу.

Госпожа де Соммьер недовольно поджала губы.

— Как же мне это не нравится! В твоих словах будто стынет суп и шлепают домашние тапочки. Твоя жена не заслужила этого! Она слишком хороша собой, и в ней столько породы! А как ей пошло на пользу материнство! Она расцвела, как никогда!

— Досадно только, что она ушла в детей с головой. Видит бог, я обожаю трех своих ребятишек, но бывают минуты, когда я кажусь себе лишним и не нахожу моей Лизы… Той Лизы, какой она была в первые дни нашей семейной жизни.

— Но вспомни хорошенько те первые дни. Не считая каких-то жалких шести или семи недель, которые вы провели вместе, твоя бедняжка Лиза не один месяц прожила в тени столетней смоковницы по вине хитроумного раввина! Ее единственной собеседницей была неплохая, в общем-то, женщина, хотя разговоры с ней вряд ли обогащали и увлекали ее, тем более что этой женщине было приказано молчать. Не забудь еще, что твоя жена была в это время уже беременна, а тебе никогда не узнать, что это такое! И дальше было не легче, она снова ждала ребенка, а ты носился неведомо где с Адальбером, хотя, надо сказать, все-таки волновался за свою семью. Это внушает мне надежду, что ты по-прежнему любишь свою жену, несмотря на кое-какие черты, которые она унаследовала от своих предков-гельветов.

— Конечно, я люблю Лизу! Иначе с чего бы так мучился?!

— Значит, поспеши на свой поезд и отправляйся в Венецию, жизнь сама расставит все по местам.

Альдо встал, подошел к маркизе и с нежностью обнял ее, поцеловав в щеку благодарным поцелуем.

— Спасибо вам, тетушка Амели! Мне бы надо вспоминать почаще, что я могу и вслух произнести, как я вас люблю!

— Не сомневаюсь, мой дорогой, — улыбнулась она в ответ, тоже поцеловала его и вытерла повлажневшие глаза.

Вечером Альдо Морозини, исполненный самых благих намерений, но все-таки опечаленный тем, что Адальбер так и не появился у маркизы де Соммьер, приехал на Лионский вокзал, откуда отправлялся Симплон-Орьент-экспресс, готовый всего лишь через двадцать четыре часа доставить его домой.

Путешествовать в темно-синих вагонах этого прекрасного скорого поезда было одно удовольствие. Альдо высоко ценил его комфорт и не противоречащую хорошему вкусу роскошь, изысканную кухню и безупречное обслуживание. Путешествие было приятно; в это время можно было побыть наедине с самим собой, можно было обдумать свои проблемы, не опасаясь, что тебя потревожат; полюбоваться чудесными горными пейзажами и голубыми озерами за окном, помечтать, куря сигарету или сигару… Однако все эти удовольствия при первом же повороте колес мог уничтожить какой-нибудь зануда-знакомый, превратив сладостный эгоистический рай в докучный ад. Единственным выходом в этом случае было сказаться больным и не выходить из купе. Но и мнимая болезнь не гарантировала спасения: навязчивый знакомый, возомнив себя братом милосердия, мог усесться у вашего изголовья, измерять пульс и читать вслух газетные новости. Тогда оставалось последнее средство: послать его к черту и разругаться в прах… А ведь в обычной жизни он мог быть приятным, необременительным человеком…

Но на этот раз небеса были благосклонны к Альдо. Вокруг он замечал лишь одних симпатичных незнакомцев. Ни единого знакомого лица на горизонте, кроме Альбера Гайе, проводника спального вагона, с которым Морозини уже не раз путешествовал и который был сама любезность.

— Добрый вечер, ваша светлость, — поздоровался он, проверяя билет. — Добро пожаловать в наш поезд. Не сомневаюсь, что путешествие будет приятным, погода хоть и прохладная, но сухая, а завтра обещали солнечный день.

— Хорошая новость! Есть кто-нибудь из знакомых в поезде?

— Насколько я знаю, никого, ваша светлость. В основном англичане. Пойдемте со мной, я провожу вас в ваше купе, оно под номером семь, и, чтобы вы не скучали, принесу вам воду с коньяком.

— С вами ездить одно удовольствие, Альбер! У вас удивительная память!

Несколько минут спустя Альдо уселся у окна на диванчик, который Альбер вскоре превратит в постель, но за газеты не взялся, положив их стопкой возле себя, зато закурил сигарету и, пуская дым, стал рассматривать здание вокзала. Еще несколько минут, и поезд тронется. Альдо любил эти последние минуты. Сейчас начальник поезда крикнет в последний раз: «Прошу в поезд, господа!», захлопают двери, послышатся «счастливо» и «до свидания» с перрона и у окон, и темно-синий с золотом состав плавно тронется, начав свой путь в страну яркого солнца. Мало-помалу колеса застучат все быстрее и быстрее, а потом раздастся мощный торжествующий гудок, сообщая, что поезд мчится на самой большой скорости.

Вскоре Альбер принес обещанный напиток, и Альдо, делая глоток за глотком, рассеянно смотрел на проплывающие мимо пригороды — темнота спрятала все уродства, оставив сиять только желтые фонари, превратив все вокруг в поля мерцающих светлячков.

Теперь, уютно устроившись в купе, Альдо с грустью думал о единственном человеке, которого хотел бы увидеть сегодня на перроне, — Адальбере Видаль-Пеликорне. Это был его самый близкий друг, товарищ по странствиям и приключениям, которого Лиза называла «больше чем брат». Альдо пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы вконец не расстроиться.

Конечно, это была не первая размолвка между ними, но все предыдущие заканчивались через несколько дней, не разводя их в разные стороны, и они все-таки оставались по одну сторону баррикад. На этот раз Альдо опасался, что все будет гораздо серьезнее… Если вообще не трагично. Теперь они оказались в разных лагерях. Пусть Адальбер отправляется на поиски проклятой химеры и преподносит ее своей красавице, а славный Уишбоун остается ни с чем. При мысли о Корнелиусе Морозини не мог не почувствовать укол совести: как-никак он обещал техасцу свою помощь. Впрочем, искусство главного ювелира Картье обеспечит ему безупречную копию. Но если Адальберу удастся найти подлинник, то эта стерва, а Морозини мог поклясться, что Торелли настоящая стерва, отдаст предпочтение ему. Что не помешает ей принять подарок и от бедняги техасца.

Колокольчик, оповещающий об открытии вагона-ресторана, прервал его размышления. Альдо вымыл руки, причесался, выбрал газету, которую намеревался просмотреть в ожидании заказа, и отправился в вагон-ресторан, где знакомый метрдотель усадил его за отдельный столик.

— Думаю, вы предпочтете одиночество, — шепнул ему метродотель, едва заметно кивнув головой в сторону столиков на четырех человек, за которыми, громко разговаривая, сидели англичане и американцы. — Видите, что у нас сегодня творится…