Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 968

Оснований-то не было. Но как только в комнату вошел комиссар Зуитер, фламандец с настороженным взглядом, Альдо вздохнул. Наложенное на него проклятие продолжало действовать: ему и на этот раз не избежать неприятностей. Стальные глаза, редкие волосы, которые их владелец укладывал каждое утро с необыкновенной тщательностью, стараясь сделать незаметной лысину, – таков был комиссар Зуитер. Он взял паспорт Альдо и стал изучать его с пристальным вниманием энтомолога, которому удалось раздобыть редкое насекомое.

– Мо-ро-зи-ни, – прочитал он по слогам с оттенком презрения. – Князь? Что еще за князь?

– Из Венеции. Титул относится к временам основания города.

– Так. Но титул должен относиться к каким-то землям. У нас тоже есть князья, но они владельцы земель, например, князь де Линь или князь де Мерод.

Луиза Тиммерманс поспешила на помощь.

– Князь Морозини один из моих друзей, комиссар Зуитер! Он всемирно известный эксперт по историческим драгоценностям.

– Так у вас украли историческую драгоценность? Странно, странно! Чувствую, что у нас состоится долгая и плодотворная беседа с Его Высочеством и...

– Не Высочеством, а только Сиятельством, – поправил комиссара Альдо.

Но если он хотел разрядить обстановку, то ничего не вышло.

– Сиятельство? Скажите пожалуйста! Надо будет проверить. А пока следуйте за мной!

Тут вмешался банкир.

– Если все служители правопорядка Его Величества таковы, то интересно узнать, каким образом король формирует свою полицию. Меня зовут Мориц Кледерман, я банкир из Цюриха, князь Морозини – мой зять. А это господин Видаль-Пеликорн, известный французский египтолог, член Института Востока, ну и так далее. Мы приехали в Бельгию по приглашению госпожи Тиммерманс с целью экспертизы и покупки пресловутой исторической драгоценности...

– И если вы хотите знать о деле с историческими рубинами больше, – подхватил Адальбер, – то наберите номер начальника парижской полиции главного комиссара Ланглуа. Он знает нас много лет. И даст вам все необходимые разъяснения!

В Брюсселе происходило одно бестолковое выяснение, в Париже другое. Главный комиссар парижской полиции Ланглуа снова приехал к госпоже де Соммьер с тем, чтобы поговорить с мадемуазель дю План-Крепен наедине, за что он тут же принес свои извинения.

– Не подумайте, что я хочу подвергнуть мадемуазель каким-то мучениям, но вы, маркиза, всегда защищаете ее, а она сразу же прячется за вашей спиной. Обещаю, Мари-Анжелин вернется к вам в целости и сохранности, ничуть не измученная нашей беседой.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Думаю, вы знаете дорогу, дорогой друг, в маленькую библиотеку, которая стала у нас с некоторых пор официальной исповедальней? Я пришлю вам План-Крепен. Нужно что-нибудь еще? Шампанское, шоколад или...

– Чашечку вашего великолепного кофе! Буду вам очень признателен.

Маркиза позвонила в колокольчик, призывая Сиприена, и не могла не вздохнуть с облегчением. Она знала правила – если бы Ланглуа находился при исполнении служебных обязанностей, он бы не стал пить кофе!

Еще она попросила предупредить о разговоре План-Крепен, которая поднялась к себе в комнату, уточнив, что комиссар ждет ее в библиотеке. Место само по себе говорило о характере будущей беседы. Ее хотели допросить, и Мари-Анжелин не ряз тяжело вздохнула, прежде чем спустилась вниз.

Когда она вошла в библиотеку, комиссар уже допивал свой кофе. Он поднялся ей навстречу, и его любезность вызвала у Мари-Анжелин невольную улыбку.

– Нет необходимости торопиться, комиссар. Я целиком и полностью в вашем распоряжении, – ответила План-Крепен любезностью на любезность.

– Приятно слышать, но у меня всего несколько вопросов.

– Я вас слушаю, – произнесла мадемуазель и непринужденно расположилась в кресле.

Комиссар тоже сел, и лицо его посуровело.

– Поверьте, мне тяжело возвращаться к вашему пребыванию в Понтарлье... Или в его окрестностях. Не сомневаюсь, что и вам не легче, но мне нужно знать все, вплоть до самой незначительной мелочи, детали последних минут жизни инспектора Соважоля.

Лицо комиссара внезапно болезненно напряглось, и Мари-Анжелин почувствовала, как трудно переживает Ланглуа трагическую потерю. Молодой полицейский заменил ему сына, и теперь он прилагает все свои силы, желая докапаться до истины.

Она тоже скорбно поджала губы.

– Если я могу вам помочь...

– Думаю, что можете. И если говорить откровенно, надеюсь только на вас, потому что последние слова Соважоля относились именно к вам. Он попросил найти Морозини, зная, что он должен приехать, и, когда князь пришел, собрав последние силы, сказал ему, что вы живы и что он вас видел.

– Он больше ничего не сказал?

– Ничего! Медсестры мне рассказали, что он держался изо всех сил, стараясь дождаться вашего родственника, чтобы рассказать ему о вас. Дождался, а потом умер. Вы сами сказали, что видели, как он упал. Где именно это случилось?

– Я ни разу не бывала во Франш-Конте и не знаю тех мест... Когда я выбралась на крышу риги, в которой меня держали, настали сумерки, но я поняла, что ферма находится на холме, а вокруг горы. Инспектора я заметила по другую сторону дороги. В руке он держал пистолет, из которого только что выстрелил. В эту минуту он тоже меня увидел и помахал мне рукой. Мне очень больно вам это говорить, но думаю, это его и погубило. В эту минуту раздался выстрел, откуда, я не знаю. Инспектор отпрянул, а я потеряла равновесие, упала, ударилась головой и соскользнула по скату крыши...

– Вы, наверное, ударились о ставень слухового окна, из которого вылезли. В любом случае кто-то помог вам, и вы все-таки не упали с крыши. Иначе мы бы с вами здесь не разговаривали... Или вы были бы в гипсе. Неужели вы в самом деле ничего не помните из того, что произошло потом?

Мари-Анжелин не слишком уверенно повела плечом и кивнула, подтверждая, что действительно ничего не помнит. Однако Ланглуа, с его-то опытом, было очень трудно в это поверить. И он снова задал тот же самый вопрос:

– Неужели у вас не сохранилось никаких воспоминаний о том, что было после вашего падения и до того, как вы оказались в монастыре Благовещения?

Не глядя в лицо комиссара, который пытливо и просяще вглядывался в нее, Мари-Анжелин, понимая, что ее история с провалами памяти и забвением не выдерживает критики, немного ослабила оборону.

– Не сохранилось ничего определенного. Очень болела голова, мне было трудно разобраться, что мелькает в потемках, когда я приоткрывала глаза. Сколько времени прошло между смертью инспектора и моим отъездом из монастыря вместе с мальчиками?

– Какими мальчиками?

– Альдо и Адальбером. Наша маркиза их иногда так называет. Так сколько прошло времени?

– Судя по заключению судебно-медицинского эксперта и словам "мальчиков", немногим более суток. Слишком долгий срок для бессознательного состояния, если это не кома. Когда вы пришли в себя?

– Когда меня принесли в монастырь. Духовные песнопения...

– Вы сочли, что попали в рай? – насмешливо осведомился комиссар, растянув губы в улыбке, в то время как глаза продолжали сверлить Мари-Анжелин.

План-Крепен чувствовала, что комиссар ей не верит, но продолжала тем же тоном.

– Скорее мне показалось, что я очнулась несколько веков назад и попала в Средневековье. Одежда, белые и черные покрывала... Все было таким необычным!

– А когда Морозини и Видаль-Пеликорн пришли, чтобы забрать вас, вы их узнали?

Мари-Анжелин смущенно отвела глаза.

– Да... Но сделала вид, что не узнала. Вы меня понимаете, ведь правда? Мне действительно нужно было время, чтобы подумать, расставить все по местам. И потом, я чувствовала такую усталость, что предпочла... прежде всего поспать, потому что, наконец, находилась под защитой!

– И до какого времени вы спали?

– Всю дорогу, пока не приехали сюда. И хотела бы спать дальше, потому что во сне забываются все горести. Мальчики ушли, а наша маркиза собственноручно повела меня в мою комнату... Которая на самом деле оказалась вовсе не моей. Она не поверила в мою амнезию и приготовила мне парочку ловушек. В них-то я и угодила! Никому не советую чувствовать себя сильнее всех. Все равно я проиграла маркизе!