"Фантастика 2025-1". Книги 1-30 (СИ) - Шопперт Андрей Готлибович - Страница 621

— Тот поп только немецких гостей дела ведет, — удивился Феофан.

— Так по Нибурову миру[28] положено, а что на деле, нам неведомо, потому и дознать, — Герасим откинулся на резную спинку и снова вздернул бородку. — Кирха же на Немецком дворе стоит, в городе, то для православных прельщение.

— Кир Герасим, так они своим уставом живут, со свои ратманы и фохты…

— Своим, вон, даже додумались в алтаре ваги и гири хранить! — сердито пристукнул сухоньким кулаком владыко.

А где же еще? Время-то кругом насквозь религиозное, алтарь — самое безопасное место для хранения инструментов, коими серебро меряют. Но вообще да, Новгород, единственные торговые ворота Руси на Запад, надо прибирать. Не завоевывать, а потихоньку-полегоньку, для начала прибрать право суда и внешних сношений, а там видно будет. И для того надо тамошнюю господу в наши торговые предприятия втягивать, привязывать к Москве экономически. Коли они свою выгоду увидят — сами Новгород сдадут. Вся их демократия, к сожалению, развивалась по стандартному пути — поначалу все честь по чести, а затем верх берут те, кто может влиять на масс-медиа или купить их. И неважно, что в одном случае это телевидение с интернетом, а в другом — горлопаны и заводилы. Вече голосует так, как пробашляли «золотые пояса», новгородские олигархи. Инфа 146 %.

Хиротония во епископы — событие редкое, тем более в такие. Одно хорошо, ничего выдумывать не надо, в «Правилах апостольских» все прописано, только одного митрополита для такого дела мало. Посему ехали в Москву епископы Коломенский Амвросий, Суздальский Авраамий, старый знакомец Ефрем из Ростова да из Твери вместе с Евфимием прибывал Илия. Рязанский епископ Иона, сам чуть было не ставший митрополитом, и так половину времени на Москве проводит. Пермский же и Сарский архиереи слишком далеко, Смоленский пока занят, но даже без них кворум полный, можно церковный собор устраивать. Во всяком случае, есть что обсудить — учреждение монастырских школ, чую, без трений не пройдет.

Евфимий демонстративно поселился не на митрополичьем подворье, а в Новогородской сотне, сразу за Хлыновым селом. По моим приблизительным ощущениям это Пушкинская площадь — километр от Кремля по Тверской дороге. И не лень каждый день таскаться… Ну да мы люди не гордые и я, типа едучи в занеглименскую усадебку, проехал чуть подальше, побеседовать тет-а-тет.

Поставление новгородец получил третьего дня и потому был несколько более благостен, чем в момент приезда, но все равно, топорщился как еж. Вероятно, боялся, что навесят обвинение в сговоре с Москвой, оттого в палате, помимо писца, торчали еще и невысокий попик с дьяконом.

— Слыхал, княже, что о торговлишке попечение имеешь, — начал после подобающих приветствий Евфимий, — и о промыслах различных.

— Так, отче, ибо тщусь имение преумножить. И для того предлагаю поставить в Новгороде Московский двор…

Ну вот, сразу встопорщился.

— … а на Москве — Новгородский, чтобы гостям удобнее и проще.

— И чем же торговать хочешь, сыне?

По знаку моему служка подал Евфимию ларчик с образцами мыла, стекла и свечей.

— Прими в дар, авва.

Ничего, я коммивояжером не стесняюсь работать, вот пусть и епископ потрудится.

Глава 18

Подарок из Самарканда

Дима утверждал, что попаданцам везет и в тот глухой проулочек меня дернула заглянуть не иначе, как сама Фортуна.

Закуток этот у Садов почти целиком вымер в чуму лет десять назад, а потом еще и выгорел — народу-то осталось совсем мало, тушить, почитай, и некому было. И с тех времен тупичок за Спасом на Глинищах считали местом недобрым, жилья тут не ставили, одни амбары да клетушки.

И проскочили бы мы с рындами мимо, да зацепился я глазом — прямо на сырой земле, раскинув руки крестом, лежал человек в татарской одежде.

Я развернул коня и со свитой шагом въехал в проулок. Седые волосы и морщинистая левая кисть, видная из-под обшлага халата, не оставляли сомнений в возрасте неизвестного и я крикнул по-татарски:

— Эй, бобо!

Язык этот у нас сейчас навроде английского, для международного общения, его многие знают, оттого слов тюркских в обиходе все больше год от года, а прочие княжества Москве пеняют — совсем, дескать, отатарились.

Лежавший завозился, сел, неуклюже орудуя правой рукой, и повернулся ко мне. На грязном лице выделялись две дорожки от слез и тускловатые глаза, неожиданно голубого цвета.

— По здорову ли, боярин, — ответил дед на отличном русском, хоть и со странным выговором.

— Что здесь делаешь?

— Помирать пришел, — старик спокойно подоткнул полу заношенного халата.

— Кто таков? Почему сюда?

— Атаем кличут. Родился здесь, у Спаса Никодимом крестили.

Он попытался перекреститься левой рукой, но чуть не упал — вместо правой кисти торчала бурая культя, не дававшая опоры, — махнул и молча заплакал, сцепив зубы. За спиной у меня заволновались рынды, Волк бурчал неразборчиво под нос, а я соскочил с коня и подошел к сидящему на земле и опустился рядом на корточки.

— Рассказывай, дедушка.

— В Едигееву рать Божьим попущением меня полонили, — утерся рукавом Атай, — угнали в Сарай, там продали, потом в Хаджи-Тархан, там тоже продали…

Дед замолчал, молчал и я, ожидая продолжения рассказа.

— Потом с караваном в Хорезм пришел, и снова продали, в Самаркан погнали… Там еще трижды меняли и перепродавали, пока не свезло, к Файзуло-усто попал… не злой был, кормил хорошо, к делу приставил, выучил… Только…

Он опять замолчал, будто собираясь с силами, а потом, глядя в сторону, выдавил:

— Обрезали меня. Обасурманили. Да и то, где там церкву сыскать?

Обычное дело. Религия здесь — основа жизни и если даже купцы страдают, что в своих странствиях им бывает негде помолиться, то каково человеку, унесенному от родного дома на тридцать лет без малого?

— Не горюй, старый, не ты первый. Родные есть?

Он обреченно помотал головой.

— Всех мор унес, не дал Бог свидеться, не поспел я. Да и то, кто бы меня отпустил…

— А как же сейчас пришел?

— Не было счастья, да несчастье помогло — земля тряслась, упала с дома матица, руку размозжила, негоден стал, вот у Файзуло и отпросился…

Я попробовал переменить тему:

— Усто твой, что делал?

— Кагаз делал, хороший кагаз, из пахты, дорого продавал.

Кагаз? Кагаз, кагаз, знакомое же слово!

— Из чего?

— Пахта, растет где арыки, прядут его, — сбивчиво объяснил Атай, — а Файзулло кагаз делал, белый да ровный…

Хлопок! Кагаз из хлопка… Бумага!!! Не может быть!

— Умеешь кагаз делать? — голос предательски дрогнул.

— Умел, — печально воздел вверх обрубок Атай.

— Научить сможешь?

— Дело нехитрое, коли пахта есть.

— Пахты нет, зато пеньки сколько хочешь.

Вот так я и обзавелся бумажным мастером. Совсем было собравшийся помирать Атай-Никодим, как узнал, что его берет на службу сам великий князь, да еще обещает замолвить слово перед самим митрополитом (а тут к тем, кто в ислам перешел, отношение церковных властей очень недоброе, смягчающих обстоятельств нет, вполне могут и казнить), малость повеселел.

С владыкой, правда, пришлось собачится — Герасим на полном серьезе желал упечь Никодима за вероотступничество в монастырский поруб, на хлеб и воду. И никакие аргументы, что пленник не волен над своей жизнью, силы не имели — над душой-то волен, и все тут.

Неделю убалтывал Герасима и прятал Атая, в конце концов привлек к спору Феофана и владычного дьяка Кожухова. Они, как узнали, что нам светит своя бумага, навалились на митрополита, а скопом, как известно, и батьку бить легче. Но Герасим свое урвал: половину будущей бумаги. Вот ведь хитрован! Ладно, мы тоже не лыком шиты — договор-то мой с конкретным митрополитом, а не с метрополией, Герасим не вечен, несколько лет поработаеи исполы, а там все под себя верну.