"Фантастика 2025-3". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Лазаренко Ирина - Страница 80

Лава из последнего светильника ушла в резервуар. Руконога готова, осталось только освежить в памяти рычажное управление – впрочем, оно совершенно обычное для таких машин, и… и что?

Ф-фух. Годомар вздохнул и посмотрел на руконогу снизу вверх, ощущая себя таким же глупым и нелепым, как она. И почему гимблские механисты так толком и не научились делать небоевые машины? Непременно получается какая-нибудь несуразица, как будто придуманная не головой гнома, а головой панцирного жука, бессмысленной и бестолковой. Вот и руконога (вид: служебная; класс: несамоходная; управление: рычажное…) – совершенно дурацкая конструкция, кто её такой задумал, кто её такой создал? Кресло для механиста открытое и очень небезопасное, из него немудрено даже вывалиться, когда эта штука начнет шагать и переваливаться, а чтобы в него залезть – хорошо бы быть человеком-акробатом, какие выступают на привратном рынке в дни смены сезонов. Устойчивость у машины никакая: всего две точки опоры и высота на пол-роста больше, чем следовало бы сделать. Слив для излишков лавы внизу резервуара, ничем не прикрытый дополнительно – отличный способ сварить того, кто будет находиться под ним без защитной одежды…

Годомар улыбнулся дрожащими губами и похлопал нелепую машину по гигантской латной перчатке, изображающей одновременно и руку, и ногу.

Площадка, где хранился здоровяк, была завалена всяким хламом с трех сторон: он годами скапливался тут, и Годомар знал об этом, но с четвертой, открытой стороны выходить не хотел. Ему требовалось больше времени, поэтому он осторожно, насколько мог, пустил руконогу в обход. Идти бесшумно машина, разумеется, не могла, но Рукатому этого и не требовалось, он лишь подвёл её достаточно близко, чтобы уже почти различать слова, которые напевал Шестерня, возясь со здоровяком, а потом во всю глотку заорал:

– Фрю-юг! Эй, Фрюг! Ты что, один открыл склад? Решил меня не дожидаться?

Шестерня умолк, а стрелуны, судя по небольшой заминке и последующему тихому лязгу, пошли на звук голоса Годомара. Он направил руконогу вдоль завала.

– С этой стороны есть вход? – орал он. – Фрюг! Ты там? По-моему, у нас проблемы с Ульфином! Он мне не дал ответа насчет гномов, которых я просил, но вид у него сделался нехороший, знаешь! Ты не думал, что он сообщит о нашей просьбе советникам короля?

– Думал! – рявкнул в ответ Шестерня, и Годомар против воли сжался при звуке его голоса. – Только я у него ничего не пр-росил! Ты просил!

Рукатый выругался сквозь зубы. Впереди показались стрелуны, Годомар с грохотом переключил рычаги, и руконога развернулась боком, выставила вперед кулак, балансируя на второй руке и локтевым сгибом кое-как прикрывая сиденье с механистом; при этом машину перекосило так, что Годомар едва не вывалился. Стрелуны мягко шли вперед – нет, бросаться копьями они сейчас не будут. Латная перчатка снова превратилась в ногу, стала на пол, машина выровнялась, Годомар сглотнул: его замутило.

– Фрюг, я нашел руконогу! – крикнул он. – Может, на что пригодится?

Этот старый склад открывали на памяти Годомара раза два или три, и всякий раз он там находил какую-нибудь бессмысленную машину, которую неплохо бы взять с собой наружу, чтобы хорошенько изучить или для чего-нибудь приспособить в будущем. Фрюг считал эти порывы раздражающей блажью: по его мнению, только в боевых машинах мог быть какой-то интерес для гнома, и Рукатый хорошо представлял, как сейчас Шестерня возводит глаза к потолку склада и качает головой, убеждаясь, что самый долгоживуший из его помощников оказался таковым по причине полной своей безвредности, а безвреден он из-за непроходимой тупости.

Стрелуны пристроились по бокам руконоги и сопровождали её к проходу меж наваленным всюду хламом. Хотелось верить, что эта машина там пройдёт, иначе придется всё-таки топать в обход, а это долго, Годомару же требовался такой промежуток времени, в котором Шестерня будет испытывать хотя бы крошечное сомнение. Довольно краткий промежуток между тем мигом, когда Фрюг велит пристрелить его просто от неожиданности, и тем мигом, когда Фрюг сообразит: нет, ему не казалось, и Рукатый собирается его обмануть, а не поддержать.

Но ведь не может Шестерня никогда не сомневаться! Не может он не желать поддержки со стороны механистов – настоящей, а не из страха!

Годомар очень надеялся, что не ошибается. Годомар много лет работал наставником и, хотя не считал себя знатоком гномов, на самом деле не так уж плохо в них разбирался и знал, что никто, никто не бывает настолько самоуверенным, насколько желает казаться.

– Руконога – машина полезная! – орал Годомар. – И не будет ничего страшного, если ты вынесешь её со склада! Она такое умеет!

Руконога с трудом, полубоком, но прошла по этому проходу и выбралась на площадку, где стоял Фрюг Шестерня, стоял точно так, как представлял себе Рукатый: сильно выпятив нижнюю губу, держа на отлете… нет, не термос с лавомаслом, а кусачки. Термос стоял у ног здоровяка, который высился справа от Фрюга мертвой пока грудой металла и обсидиана. Вокруг валялись тряпки, инструменты, маслёнки, остро пахло протравками и душно – маслом для смазки суставов.

– Дур-рак! – гаркнул Шестерня. – И машина дур-рацкая! Зачем ты…

– Да только посмотри, как она может! – с отчаянной весёлостью проорал Годомар и дернул рычаги, лицо Фрюга перекосило: он понял, но руконога уже неслась на него.

Годомару нужен был еще один краткий миг: между тем, как Фрюг успеет выкрикнуть приказ стрелунам, и тем, когда стрелуны сами бросятся его защищать без всяких приказов, как вожака своей стаи. Именно в этот миг Годомар должен был сделать так, чтобы защищать стало нечего.

Это был невероятно плохой план. Такой же плохой, как небоевые и не сторожевые машины, которые делали гимблские мастера, такой же корявый и нелепый, как руконога… и сработавший. Как руконога.

В нелепом, тяжелом, уродливом прыжке она взлетела над головой Фрюга Шестерни, и Годомар кулаком ахнул по кнопке слива лавы. Всё, что было в резервуаре, выплеснулось в задранное лицо Фрюга, презирающего защитные костюмы, в его вопящий рот, в разлетающиеся брови, в густую клубистую бороду, извечно обожжённую снизу.

От воплей Шестерни загудел металл и притухли огни в лаволампах. Руконога застыла в той позе, в которой приземлилась, и на каких-то каплях лавы, оставшихся в резервуаре, Годомар постепенно сумел её развернуть. К тому времени жуткие крики затихли – казалось, они звучали всего миг, а может, так и было. Стрелуны, пригнувшиеся было для выстрелов, так и стояли, ничего не делая. Защищать больше некого: стая лишилась вожака.

Нет, не так. Стая лишилась прежнего вожака.

Годомар с трудом перевел дух, его колотило, пальцы тряслись. Сейчас он точно не сумеет управлять машиной, даже если наберет достаточно лавы, да и ноги его едва ли удержат.

И всё-таки наставник-механист Годомар Рукатый, тяжело опираясь на сиденье и рычаги, поднялся на ходящей ходуном маленькой платформе в полный рост, рискуя вывалиться прямо под латные перчатки-ноги, замершие в нелепой раскоряке. Годомар поднялся на дрожащих ногах, ткнул трясущимся пальцем в обугленную головешку, которая только что была головой того, кто наводил ужас на всю гильдию механистов, и громко произнёс самое страшное обвинение, которое только можно бросить в лицо гному:

– Ты сказал, что дракон, которому доверяет Югрунн Слышатель, опасен! Ты посмел усомниться в правоте своего короля, Фрюг Шестерня!

Валун был страшно тяжелым, Илидор весь взмок, пока отодвигал его. Стоило бы позвать на помощь гномов, но они куда-то пропали. Дракон даже не удивился этому: гномам нечего делать здесь, в гулком каменном колодце, подле гигантского валуна, который так немыслимо трудно сдвинуть с места, по которому скользят ладони, как по льду, и холодный он такой же – словно лёд, хотя по виду – пористый и должен быть неприятно-шершавым.

Пыхтя, отдуваясь, почти надрывая мышцы, изо всех сил упираясь ногами в пол каменного колодца, хрустя мелкими камешками под подошвами, Илидор наконец сдвинул этот мерзкий валун, и тот сразу же прекратил сопротивляться, перестал морозить руки и быть тяжелым, укатился в сторону с подвижностью детского мячика, и дракон едва не рухнул, подавшись за ним, отер рукавом рубашки вспотевший лоб. На зубах хрустела пыль.