Морально безнравственные (ЛП) - Ланцет Вероника - Страница 34

Я просто улыбаюсь и позволяю ему говорить, поскольку, похоже, для него важно, чтобы сестра верила, что он женился по любви.

Наблюдая за их общением, не могу отделаться от ощущения, что передо мной незнакомец. Энцо так свободно улыбается, его голос так полон ласки. Я впервые вижу его с этой стороны, и мне не хочется этого делать.

Потому что, если я буду знать, что он не постоянно издевается, я могу сдаться.

Визит вскоре прерывает мать-настоятельница, которая говорит, что пора уходить. Энцо еще раз обнимает Каталину и целует лоб Клаудии. Я тоже подхожу и обнимаю ее на прощание.

Но прежде чем я ухожу, она шепчет мне что-то на ухо.

— Будь с ним помягче, ему это нужно. — Я хмурюсь от ее слов, но не успеваю ответить, так как нас ведут к выходу.

— Твоя сестра замечательная, — говорю я, когда мы доходим до машины. Даже за то небольшое время, которое мы провели вместе, я увидела, что она совсем не похожа на остальных членов их семьи.

— Да, — соглашается он, заводит машину и едет обратно домой.

— Неужели ей обязательно оставаться там? Ты мог бы снять ей квартиру.

Я была возмущена состоянием ее жилья, такого тесного и запущенного. Жить там с ребенком? Нет, я не могу представить, как это тяжело.

— Хотелось бы, — мрачно отвечает он, — но тогда она стала бы объектом охоты для всех — и врагов, и союзников. И отец никогда бы ей не помог, если бы что-то случилось, это уж точно. Здесь, по крайней мере, она в безопасности.

Я киваю, но внутри я в ужасе от мира, в котором мы живем.

— Зачем ты взял меня туда с собой? — спрашиваю я, хотя мне в основном интересно, почему он солгал о нашем браке.

— Моя сестра, — начинает он, делая глубокий вдох, — в душе романтик. Она слишком невинна для этого мира, и я знаю, что она всегда боится за мою безопасность. Я готов на все, если это означает, что я могу хоть немного развеять ее опасения.

Я смотрю на него краем глаза, его профиль купается в ночных тенях, и кое-что понимаю.

У дьявола может быть сердце.

Глава 11

Энцо

Мой план начинает реализовываться. Я начал замечать небольшие изменения в Аллегре, и вот уже несколько недель наши стычки превратились из чисто враждебных в поддразнивающе-антагонистические. Если учесть, насколько серьезными были наши споры в прошлом, я бы сказал, что это значительное улучшение.

Совет мамы Марго — дать ей возможность увидеть мою более мягкую сторону — сработал, и после того, как мы вернулись из поездки к Каталине, я даже заметил изменения в тоне ее голоса. Он больше не был обвиняюще-воинственным, в нем появилась сладость, которой раньше не было.

И мне это нравится. Очень.

У моей маленькой тигрицы спокойное поведение, которое проявляется даже тогда, когда она не точит когти о мою шкуру.

И вот я все больше приближаюсь к своей цели — сделать ее более отзывчивой.

Дверь в мой кабинет открывается, и я вижу, как она нерешительно идет вперед, пока не оказывается в центре комнаты.

Когда она узнала, что библиотека, которую она так полюбила, на самом деле мой личный кабинет, то вела себя немного упрямо и отказывалась ступить в него снова. Но после долгих уговоров мне удалось убедить ее, что нет ничего плохого в том, чтобы зайти и одолжить книгу.

Она не знает, что в ту ночь, когда она была здесь, она попала внутрь только благодаря случайности. Я забыл закрыть дверь в кабинет, когда ложился спать.

Поскольку в кабинете хранится моя обширная коллекция книг — большинство из них бесценны — никому не разрешается входить внутрь. Даже работникам для уборки.

Она — первый человек, который попала сюда, и единственная, кому я позволил обращаться с моими сокровищами. Не потому, что они так важны, а потому, что я вижу, как она заботится о книгах, как обращается с ними, словно они бесценны — так же, как и я.

— Что сегодня? — я делаю шаг рядом с ней, присоединяясь к ее изучению заголовков.

— Хм, — начинает она, поднимая палец, чтобы задумчиво гладить челюсть, — я не знаю. Что ты порекомендуешь? — она смотрит на меня, ее глаза мерцают в тусклом освещении комнаты. Говорят, что самый распространенный цвет глаз — карий, но, когда я смотрю в ее глаза, то будто вижу его впервые.

Я слегка прочищаю горло, понимая, что уставился на нее.

— Какое у тебя предпочтение? Романтика?

Она качает головой.

— История? Философия? Думаю, у меня даже есть несколько пьес… — я отвлекаюсь, когда вижу, что она остановилась перед моей коллекцией Макиавелли.

— Почему у тебя их так много?

— Ты читала его? — спрашиваю я, беря в руки один из экземпляров. Она кивает, подходит ближе ко мне, чтобы посмотреть на книгу. — Тогда ты знаешь, о чем она. Это справочник, как стать сильным правителем.

— Да, я знаю это. Но я все равно не понимаю твоей одержимости этим. — Она сморщила нос в замешательстве, и этот маленький жест очарователен.

— Это чтобы напомнить себе, что власть принадлежит не человеку, а народу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я могу унаследовать империю, но я ничто без народа, который лежит в основе этой империи. «Принц должен быть на дружеской ноге со своим народом», — я цитирую отрывок, наблюдая за тем, как работают маленькие колесики в ее голове.

— Как левиафан? — спрашивает она, и мой рот растягивается в скрытой улыбке. Я не думал, что она настолько хорошо разбирается в политических текстах, но она всегда находит новые способы удивить меня.

— Нет. Между Макиавелли и Гоббсом есть главное различие. Первый предлагает властвовать сильно, но в тандеме с народом — никогда не заставляйте его ненавидеть себя, если это возможно. Второй… заставь их бояться тебя, неважно, если они возненавидят тебя на этом пути, правь железным кулаком.

— Я думаю, что гоббсианский подход сработает лучше, не так ли? Если люди боятся тебя, то тебе не нужно беспокоиться о том, что они тебя предадут.

— Ты в чем-то права, маленькая тигрица. Но страх работает только до определенной степени. В нашем мире страх управляет всем, кроме верности. Преданность зарабатывается любовью и уважением.

— Значит, ты пытаешься быть справедливым правителем, вот что ты хочешь сказать. — Кажется, она размышляет над этим, тщательно подбирая слова. — Наверное, я понимаю, как страх может ограничить твои возможности. Но разве не труднее заставить людей полюбить тебя? Заставить чувствовать страх — легко, это инстинктивно. А любовь? Она требует работы.

— И поскольку она требует работы, конечный результат приносит гораздо больше удовлетворения.

— Иногда я забываю, что имею дело с нарциссом. Конечно, ты бы предпочел получить их любовь, а не страх, — бормочет она себе под нос.

— Так и хочешь поругаться, маленькая тигрица?

— Не сейчас, — она пренебрежительно махнула рукой в мою сторону, — может быть, позже. Сейчас я просто хочу хорошую книгу. — Она поворачивается ко мне спиной и переходит к другой стене, чтобы просмотреть названия книг. В конце концов, она останавливается на томе Дарвина и устраивается поудобнее в кресле. Я продолжаю наблюдать за ней, гадая, уловила ли она тонкий контекст.

Я легко мог бы управлять ею с помощью страха. И был один поворотный момент, когда динамика наших отношений могла необратимо измениться.

Я заставил ее растянуться на кровати и обнажиться передо мной. Было бы так легко проникнуть в ее тело, взять ее невинность и заклеймить ее как свою. Я был бы грубым, и, хотя она, возможно, не сопротивлялась бы, она бы возненавидела меня после этого.

Не знаю, может быть, это из-за моей прошлой истории с женщинами, но я не мог заставить себя поступить так с ней. Особенно когда есть шанс увидеть, как выражение ее лица меняется от легкого трепета до ненависти.

Да, трудно завоевать чью-то любовь. Но я считаю, что лучше приложить усилия, чтобы увидеть, как она улыбается мне, чем обнажить зубы.

Остаток вечера мы проводим в дружеском молчании, и я время от времени украдкой поглядываю на нее, надеясь застать ее за тем же занятием. Но она полностью погружена в свою книгу. Меня как будто не существует.