Морально безнравственные (ЛП) - Ланцет Вероника - Страница 48

Я собираю свое испорченное пальто и выхожу, почти с ужасом ожидая возвращения домой.

Прошло столько времени с тех пор, как я так ясно помнил те дни моего детства.

Детство…

Я почти смеюсь над этим понятием. Я перестал быть ребенком, когда мама впервые прикоснулась ко мне неподобающим образом.

И все же, несмотря на все мое страстное увлечение мафией, несмотря на всех людей, которых я убил… она все еще живет.

Мне было тринадцать, когда я в первый раз попытался убить ее, но мне помешала моя младшая сестра, плакавшая о матери.

Во второй раз мне было четырнадцать. Я только что узнал, как легко нажать на курок и наблюдать, как чья-то душа покидает тело. И все же, держа пистолет у ее спящей фигуры, я не мог заставить себя сделать это.

Слабость!

Так слаб… И воспоминания продолжали мучить меня, а мысль о том, что все женщины хотят от меня только одного, прочно и бесповоротно засела в моем сознании.

С годами ее присутствие стало более терпимым, хотя ее прикосновения все еще были отталкивающими. Но я справлялся, потому что она все еще была матерью моих сестер.

А теперь…

Каталины больше нет. Ромина умерла. Августа далеко…

Меня ничто не держит.

Глава 15

Аллегра

Я распахиваю глаза, когда слышу шаги по коридору. Это может означать только одно.

Энцо вернулся.

Три дня его не было… три дня, в которые я выплакала последние слезы — по тому, какой идиоткой была, и по тому, каким блестящим актером он оказался.

Больше не надо!

Встав с кровати, я открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с человеком, который мучил меня с самого первого дня.

Но я вижу совсем не то, что ожидала.

На нем та же белая рубашка и черные брюки, в которых он был в последний раз, когда я его видела. Его глаза расширяются, когда он замечает меня. Мой взгляд перемещается по его телу, и я замечаю тени на его лице, небольшую щетину на челюсти…

Он выглядит неважно.

Когда я делаю шаг к нему, мне становится почти жаль его.

Может, это горе так сказалось.

И только я говорю себе это, как чувствую запах тех же духов, что и в прошлый раз — женских.

Он снова был с той женщиной… Он трахал другую женщину.

Я даже не жду, пока боль уляжется в моей груди, когда протягиваю руку, и эхо пощечины раздается в коридоре. Его лицо поворачивается в сторону, но он не реагирует. Он просто скучающе смотрит на меня, все его выражение лица замкнуто.

— Это было в последний раз, — начинаю я, стараясь, чтобы мой голос оставался ровным. Я столько раз репетировала то, что хотела бы выкрикнуть ему в лицо, но, глядя на него сейчас, я теряю дар речи. — Я уже говорила тебе однажды, Энцо Агости, что я буду давать столько же, сколько получаю. Если ты еще раз вздумаешь задирать меня, то лучше смотри, где спишь.

Он не реагирует на мою угрозу, его плечи поднимаются в ленивом пожатии.

— Делай что хочешь, — говорит он и закрывает перед моим носом дверь в свою комнату.

Лишившись дара речи, я смотрю на закрытую дверь.

Что только что произошло?

Следующий день еще хуже. Воскресенье — единственный день недели, когда мы все должны спуститься к ужину — единственный день, когда присутствует сам Рокко.

Напряжение нарастает, когда я прохожу в столовую. Рокко сидит за одним концом стола, а Лючия — по левую сторону от него. Энцо сидит на другом конце, а я, как и ожидалось, занимаю место рядом с ним.

Все молчат, пока подают блюда, но я замечаю тихое самодовольство на лице Лючии.

Знает ли она?

Должна, иначе она бы так не злорадствовала. Она тоже в этом участвовала? Посмеяться над деревенщиной — завоевать ее доверие и выбросить, как мусор?

Кажется, между Энцо и Лючией происходит что-то странное, их глаза напряженно прикованы друг к другу. Это только еще больше подтверждает, что меня, возможно, разыграли — все.

Я не буду плакать… больше не буду.

— Отец, — обращаюсь я к Рокко, как он меня просил. Он прекращает есть, откладывает свою посуду и обращает свое внимание на меня. Он поднимает бровь, и я делаю глубокий вдох, мой план готов. — Думаю, прошло уже достаточно времени с момента моего брака с Энцо, и нам больше не нужно притворяться любезными. Я бы хотела переехать в свое собственное жилье. — Я смотрю ему прямо в глаза, не показывая слабости.

Его глаза расширяются, и он ударяет кулаком по столу, его миска с супом подпрыгивает и проливает жидкость на скатерть. Еще один звук справа от меня говорит о том, что Энцо сделал то же самое.

— Энцо, что это такое? Это какая-то шутка? — Рокко брызжет слюной, глядя между нами двумя.

— Нет, это… — начинаю я, желая прояснить свою позицию. Но рука хватает мою ногу из-под стола, сильно сжимая мою плоть.

— Конечно, это шутка, отец, — поправляет Энцо, улыбаясь для пущей убедительности. Я пытаюсь стряхнуть его руку, но его хватка сжимается до боли.

— Это не смешно, сын. Это граничит с оскорблением, что она даже предположила такое, — восклицает Рокко, явно разгневанный.

От меня не ускользает лицемерие, поскольку я прекрасно знаю, что, как и его сын, он проводит большую часть своего времени со шлюхами. Одно только напоминание о том, что Энцо разыгрывал меня как дурочку, пока сам спал неизвестно с кем, вызывает во мне почти бешеную злость. Поэтому в ответ на ласковые прикосновения Энцо я впиваюсь ногтями в его руку. Чем сильнее он сжимает мое бедро, тем сильнее я давлю, впиваясь ногтями в его кожу, мысль о том, что я могу пустить кровь, приносит мне небольшое удовлетворение.

— Не волнуйся, отец. Она не серьезно, — продолжает Энцо, скрипя зубами от боли, и мое желание сделать ему больно возрастает в десять раз.

Он знал, как бережно я отношусь к своему сердцу, и приложил все усилия, чтобы заполучить его, а потом растоптать. Смерть — величайшая милость для таких, как он.

— Энцо, — Рокко повернулся к сыну, выражение его лица было серьезным, — твоя жена не знает своего места. Ее нужно приучать к дисциплине, — он поворачивается ко мне, глядя прищуренными глазами. — Женщины должны знать, где они стоят и насколько им следует открывать рот.

— Дисциплина? Я не ребенок, — буркнула я, не понимая, как он вообще мог предположить такое. Пальцы Энцо болезненно сжались, но я уже давно забыла о боли.

— Заткнись, Аллегра, — говорит Энцо сквозь стиснутые зубы.

— Сынок, я думаю, тебе нужно показать своей жене, кто в доме мужчина, — Рокко продолжает, и Лючии становится все труднее скрывать свое счастье от такого поворота событий.

— Что ты… — я прервалась, когда почувствовал укол в бедро. Я поворачиваюсь к Энцо, но выражение его лица непреклонно.

— Она должна знать, что такое уважение. Если ты не можешь этого сделать, тогда…

— Я сделаю это, — Энцо отвечает немедленно, силой поднимая меня на ноги. — Не волнуйся, отец, она больше не побеспокоит тебя.

Рокко одобрительно хмыкает.

— Ей нужно учиться у твоей матери — видеть, но не слышать. Я думаю, что ей нужно что-то затолкать в ее рот, — уголки его рта приподнимаются, намек понятен.

Энцо тащит меня из столовой в свой кабинет, закрывая за собой дверь.

— Неужели ты настолько глупа, Аллегра, — спрашивает он, подходя ко мне уверенным шагом, — чтобы говорить об этом с моим отцом?

— Ну, это, — я указываю между нами, — явно не работает, так что мы могли бы пойти разными путями. — Сложив руки на груди, я занимаю оборонительную позицию, чтобы он не увидел мою маску.

— Разные пути, — насмехается он, насмешливо глядя на меня. Он подходит ближе, берет меня за руку и притягивает к себе. — Ты забыла одну маленькую деталь, жена. Пока смерть не разлучит нас. Либо я умру первым, либо ты, назад дороги нет. Ты будешь моей до конца своих дней, так что привыкай к этому.

Не обращая внимания на его слова, я отталкиваю его и направляюсь к двери.

— Куда, по-твоему, ты идешь? — его брови взлетают вверх, и он смотрит на меня с язвительным весельем.