Морально безнравственные (ЛП) - Ланцет Вероника - Страница 80

Она еще ни разу не прикасалась ко мне так нежно.

Я замираю, наблюдая за тем, как она впервые проявляет такую заботу. Она по-прежнему не замечает моей внешности, ее пальцы двигаются по моему телу, пока она пытается поправить мою одежду.

Как и положено матери.

— С кем ты теперь спала? — спрашивает она, проводя глазами по моим ногам, где трава все еще отпечаталась на коленях. — Я сказала тебе сбавить тон. Мы не хотим, чтобы люди сомневались в отцовстве Луки, когда мы, наконец, избавимся от Энцо, — говорит она, ее голос слегка укоряет, но в основном полон заботливой снисходительности.

— Сегодня вечером я думала о своей сестре, — перевела я тему на неудобную тему, желая увидеть ее реакцию. Черты ее лица сразу же меняются, и ее прежняя любящая улыбка теперь полна злобы.

— Не надо! — ее тон резок. — Помни, у тебя никогда не было сестры, — продолжает она, и ее извращенные слова причиняют мне еще большую боль.

— Может быть, ей не нужно было умирать, — продолжаю я допытываться, желая, чтобы ее уродство вырвалось наружу.

— Киара! — восклицает она, делая шаг назад, ее выражение лица возмущено. — Что на тебя нашло? Она никогда не была членом семьи! Она была просто кем-то, кого мы могли использовать и выбросить. Пусть это уложится в твоей голове. Она была средством для достижения цели. — Она смеется. — Она, конечно, дала нам все это, — размахивает она рукой.

— Прости, мама, я сегодня немного задумчива. Мы однояйцевые близнецы… Я подумала, что это я могла быть изгоем, а она — твоим любимым ребенком.

Ее руки хватают меня за плечи, и ее взгляд встречается с моим. Я вижу решимость и непоколебимую убежденность.

— Не надо, дорогая. Она никогда не смогла бы занять твое место. Я знала с того момента, как вы обе появились на свет, что мое сердце может любить только одного ребенка. Вы были такими чудесными… — она вздыхает. — Ты сразу же прижалась ко мне, обняла меня и предложила свою безусловную любовь. Твоя сестра, — ее ноздри раздуваются, глаза сужаются, — помимо того, что она почти заставила меня истечь кровью, она еще имела наглость плакать, когда я пыталась прикоснуться к ней. Она ненавидела меня с самого начала. Нонна предупреждала меня, что она приносит несчастье, и я начала понимать, насколько она плоха.

— Ты — все, о чем мог мечтать родитель, моя дорогая Киара, — она берет меня за руки, впервые в жизни обнимая меня по-родительски.

Я теряю дар речи, понимая, что то, чего я жаждала больше всего, было лишь иллюзией. Почему я жаждала ласки этой женщины? Я смотрю на нее сверху вниз, и мне почти стыдно, что я сделала бы все, чтобы получить ее одобрение — в том числе отдала бы себя в жертву Франце.

По крайней мере, теперь у меня будет чистая совесть.

— Спасибо, мама, — говорю я, давая ей минуту, чтобы впитать это взаимодействие, прежде чем лопнуть ее пузырь.

Она поворачивается к зеркалу, чтобы уложить волосы, и все это время говорит о какой-то модной чепухе. Двигаясь за ней, мои руки уже в перчатках, а в маленькой сумочке есть все необходимые инструменты, чтобы сделать это незабываемым.

Приложив руку к ее затылку, я просто оказываю достаточное давление, чтобы в одну секунду она сидела прямо и смотрела в зеркало, а в следующую ее лицо соприкоснулось с краем стойки.

Музыка звучит громко и разносится по всему дому. Но даже при этом звук удара кости о мрамор производит гулкий стук.

— Что… — заикается она.

— О, дорогая мама, но я забыла сказать тебе одну деталь. Я не Киара, — шепчу я ей в волосы и наблюдаю в зеркало за тем, как меняется выражение ее лица — самоуверенность переходит в страх.

— Ты не можешь… ты мертва, — повторяет она, ее глаза дикие.

— Я чувствую себя очень живой, — говорю я, пожимая плечами, и доказываю свою точку зрения, снова ударяя ее головой о мрамор.

— Как… как ты смогла… — ее голос уже сломлен и наполнен болью. Я знаю все слишком хорошо, потому что я тоже ударилась лицом о твердую поверхность. — Я твоя мать! — кричит она.

— Моя мать? — я фыркнула, сжав пальцы в ее волосах. — Титул матери дается не только по праву рождения, — усмехаюсь я, внутри меня бушует буря, — его нужно заслужить. Что ты сделала, чтобы я назвала тебя матерью? Продала меня? Убила меня?

Она хнычет, ее руки бешено двигаются по бокам, пытаясь ухватиться за меня.

Сменив тактику, я тащу ее к одной из кабинок, все еще держа ее за волосы. Ее лицо слегка кровоточит, но это только начало.

Заталкивая ее голову глубоко в унитаз, я наслаждаюсь звуками удушья, поднимая ее только для того, чтобы увидеть испуганное выражение на ее лице.

— Спасибо, что разъяснила то, что я всегда хотела знать, — добавляю я, пиная ее по ребрам, когда она начинает двигаться. — Но этого все равно недостаточно. Как ты думаешь, что чувствует ребенок, когда люди, которые должны были любить его больше всех, в итоге ненавидят его больше всех? Ты хоть раз подумала обо мне? Нет, я вижу по твоему лицу, что нет. Вы просто презирали меня настолько, что сразу же подписались под моей смертью. Ради чего? Ради денег? Славы? Чтобы Киара была в центре внимания?

Я погружаю ее в воду до тех пор, пока на поверхности не появляются пузырьки, и ее всплески говорят мне, что она уже задыхается.

Схватив ее за шиворот, я прижимаю ее к стене, изучая ее.

— Ты… ты чудовище, — кричит она на меня, в ее взгляде чистый ужас.

— Ну же, не будь лицемеркой! — я закатываю глаза. — Ты не можешь создать монстра, а потом жаловаться, когда его выпускают на свободу.

Достав из сумки маленький нож, я провожу им по ее лицу.

— Ты хоть знаешь, что твоя дорогая дочь сделала со мной? — спрашиваю я, и она с трудом сглатывает. — Она изуродовала меня. Ты можешь себе представить, каково это, когда плоть с твоего лица свисает вокруг, а боль настолько ошеломляющая, что ты едва можешь двигаться?

Мои слова приводят ее в чувство, и она снова начинает бороться. Одной рукой я обхватываю ее горло, другой крепко держу нож и аккуратно прорезаю контур по всему лицу. Она вскрикивает от боли, ее ноги подгибаются подо мной.

Оказывая большее давление, я продолжаю резать по коже, срывая лоскуты плоти и отделяя их от мышц. Выражение ее лица застыло на вечном крике, рот зажат в форме буквы «о».

Должно быть, она потеряла сознание от боли.

Почувствовав рукой слабый пульс, я возвращаюсь к разрезанию плоти, пока вся кожа не отделяется от лица.

Изуродованная вот так, она выглядит почти человеком. Я даже не испытываю отвращения, когда вижу красноту ее мышц и плоти, кровь, медленно стекающую по ее лицу.

Уродство внутри — теперь уродство снаружи.

Взяв хрупкую плоть, я вкладываю ее в ее правую руку. Затем я обхватываю лезвие другой рукой, медленно поднося его к ее горлу. Сжав ее пальцы на ноже, я вонзаю острие в ее кожу. Струйки крови начинают медленно вытекать из раны.

Я делаю шаг назад, желая избежать струек крови, когда давление на рану ослабнет.

— Еще один убит, — бормочу я про себя, наслаждаясь своей местью.

Глава 25

Энцо

Сложив руки на груди, я смотрю, как Кристину несут на носилках и выносят из туалета.

Сколько еще людей должно умереть под моей крышей?

Я видел ее до того, как уборщики добрались до места происшествия, и, несмотря на всю жуть этой сцены, я не мог вызвать жалости к ней.

Аллегра, Аллегра, что мне с тобой делать?

У меня уже давно росли подозрения, и как только я застал ее с Лукой, с таким беззаботным выражением лица — совсем не похожим на Киару — я понял, что что-то не так. Я пытался надавить на нее, чтобы узнать, как далеко она зайдет в своей уловке, но она держала голову высоко и почти не колебалась в своем поведении.

Мои подозрения подтвердились позже в больнице, когда я увидел, как ее сердце отреагировало на мои заявления. Хотя все, что я сказал, было правдой, я также тщательно подбирал слова, чтобы вызвать у нее ответную реакцию.