Морально безнравственные (ЛП) - Ланцет Вероника - Страница 86

Кладбище пустое, и только несколько человек собрались на похороны Киары, потому что я отказываюсь верить, что тело в этом ящике принадлежит Аллегре.

Я просто отказываюсь.

Уже несколько дней я пытаюсь связаться с Лией, чтобы получить подтверждение, что моя маленькая тигрица жива, но все напрасно. Она словно растворилась в воздухе.

Хотя молчание нервирует, оно вселяет в меня надежду, что Аллегра жива и просто тянет время, пока ее последняя жертва не потеряет бдительность. Ведь что может быть лучше, чем нанести удар, когда человек находится на самом дне.

Я оглядываю присутствующих — моя сестра с мужем и несколько человек из персонала. Я не смог скрыть это от них, когда появились новости, но я смог, по крайней мере, задержать всех остальных.

Моя жена не умерла.

— Энцо, — Лина берет меня за руку и смотрит на меня с тревогой в глазах.

— Я в порядке, — добавляю я, мой голос звучит слишком резко. Я не думаю, что смогу справиться с этими людьми, выражающими мне соболезнования, когда моя маленькая тигрица еще жива.

— Если тебе что-нибудь понадобится, — продолжает она, но я только качаю головой, высвобождаясь из ее объятий.

— Мне просто нужно найти Луку, — это все, что я говорю, и я собираюсь уходить, мои глаза встречаются с глазами Марчелло, когда он подходит и обнимает Лину.

— Позаботься о ней, ладно? — коротко обращаюсь я к нему, прежде чем вернуться домой.

Мама Марго играет с Лукой в гостиной, и как только он видит меня, он бежит ко мне, обнимая мои ноги.

— Папа, — восклицает он, его яркие глаза полны веселой энергии.

— Как поживает мой мальчик, — спрашиваю я, поднимая его на руки и целуя макушку его головы.

— Хорошо, мама играла со мной все утро, — начинает он рассказывать мне о своем дне, радостно болтая.

Мама сидит в углу и смотрит на меня со странным выражением лица.

Вскоре Лука начинает зевать, и я понимаю, что ему пора спать, поэтому веду его в его комнату, чтобы уложить спать. Заглянув в свою комнату, я снимаю пиджак и развязываю галстук.

— Ты не в порядке, Энцо, — говорит мама, когда я спускаюсь, мои пальцы обхватывают горлышко бутылку Джека.

— Я в порядке, мама, я сказал тебе, как и всем. Я просто в порядке. отвечаю я, усаживаясь на стул, доставая сигарету из пачки и прикуривая ее.

— Это не так. Любой может увидеть, что это не так. Аллегра…

— Это была не Аллегра, — прерываю я ее довольно агрессивно.

— Аллегра жива и здорова, и она вернется, — говорю я со всей убежденностью, на которую способен.

Потому что я не могу позволить себе даже на мгновение подумать, что ее больше нет. Только не снова. Я не могу пройти через это снова, потому что на этот раз я боюсь, что могу наделать глупостей… И еще нужно подумать о Луке.

Нет, я просто не могу спуститься в эту дыру.

— Энцо, ты должен признать вероятность того, что, возможно…

Я энергично качаю головой.

— Она жива, и я знаю, что она придет за мной. Чтобы убить меня или чтобы полюбить, мне все равно. Она может стрелять в меня столько раз, сколько захочет, пока у меня есть весомые доказательства того, что она жива, — бормочу я, не придавая этому особого значения. Она просто пытается заставить меня страдать.

— Энцо, — начинает мама, ее тон обеспокоен, — ты бредишь, — продолжает она, забирая у меня бутылку. — Так нельзя поступать.

— И что же мне делать? спрашиваю я, мой голос неровный, слова почти ломаются, — смириться с тем, что ее больше нет? Потому что я не могу.

Чем больше я пытаюсь выдавить из себя эти слова, тем больше увлажняются мои глаза, влага грозит пролиться по щекам. Я вытираю ее тыльной стороной ладони, делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоить себя.

— Она жива, — повторяю я, пытаясь убедить в этом больше всего себя.

Мама качает головой, медленно подходя ко мне.

— Mon cher (франц. Дорогой), я знаю, что ты любишь ее, но, — она обхватывает меня руками, обнимая.

— Никаких но, мама. Я не думаю, что смогу жить дальше, если ее действительно больше нет. Только не снова, — мой голос звучит приглушенно, когда слезы, наконец, скатываются по моим щекам.

— Ты должен. Ради Луки. — Она проводит пальцами по моим волосам в знак утешения.

— А что, если я не могу? — шепчу я, стыдясь себя.

— Ты сильный, mon cher. Сильнее всех, кого я знаю. И я видела, как сильно ты любишь этого мальчика, слишком сильно, чтобы оставить его беспомощным в этом мире.

Она права. Я бы никогда не оставил Луку на произвол судьбы. Но это горе действует на каком-то нелогичном уровне, и единственное, о чем я могу думать, — это Аллегра.

Моя маленькая тигрица.

— Она жива, — заявляю я, на этот раз без тени сомнения.

— Mon cher, — мама цыкает, разочарованная тем, что я не вижу причин.

— Мне это не нравится. Я забираю своего крестника с собой, пока ты не соберешься с силами. Мне не по себе оставлять его с тобой вот так…, — она глубоко вздыхает.

— Я знаю тебя, и скоро ты будешь искать утешения на дне бутылки. Non (франц. Нет), это не самое лучшее окружение для ребенка.

— Хорошо, просто… дай мне день или два, — я делаю глубокий вдох, признавая, что мама права, хотя мне не нравится мысль о том, что Лука будет далеко.

Но сейчас… Я не хочу, чтобы он видел эту сторону меня.

— Я пойду, возьму его. — Она делает несколько шагов, прежде чем резко повернуться ко мне. — Не делай глупостей, хорошо?

Я поднимаю на нее глаза и медленно киваю.

Затем, снова оставшись одна, я действительно нахожу утешение на дне бутылки.



Когда я открываю глаза, мой взгляд расплывается. Но невозможно ошибиться ни в решительной походке стоящей передо мной женщины, ни в том, как она орудовала длинным острым ножом. На ней темные джинсы в сочетании с серым шерстяным свитером — и она выглядит чертовски сексуально, покачивая бедрами, и ее убийственные намерения делают ее только сексуальнее.

— Я так и знал, — слова вылетают у меня изо рта, алкогольная дымка рассеивается.

— Ты сукин сын, — ее глаза пылают яростью, когда она бросается на меня. Я ловлю ее за руки, удерживая на месте, и мы оба падаем на землю. — Ублюдок, — продолжает она сыпать оскорблениями, пытаясь освободить руку с ножом.

— Маленькая тигрица, — я едва могу говорить от счастья, которое рвется из глубины души.

Она жива. Я знал, что она вернется ко мне.

— Отпусти меня, придурок, — сопротивляется она, но я лишь крепче сжимаю ее руки.

— Только один момент. Дай мне обнять тебя на минутку, — прохрипел я, отчаянно желая почувствовать ее тепло, ее запах — доказательство того, что она жива, в котором я так отчаянно нуждался. — Шшш, — шепчу я ей в волосы, упиваясь ее присутствием.

Сколько лет я мечтал только об этом? Держать ее вот так?

Она все еще борется, и ее нож вонзается мне в грудь, острый кончик царапает поверхность кожи. Резкая боль удивляет меня, и она пользуется этим, чтобы выскочить из моих объятий.

— Ты гребаный ублюдок. Ты не смог удержаться в штанах даже на моих похоронах? — она смотрит на меня с отвращением, и я не могу не нахмуриться в замешательстве.

— О чем ты говоришь?

— Ты думаешь, я не помню эти чертовы духи? — она качает головой, делая шаг назад. — Они отпечатались в моей памяти с того момента, как я впервые почувствовала их запах на тебе, — ее голова двигается взад-вперед по комнате, как будто она что-то ищет. — Где она? Где ты ее спрятал? — она продолжает, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что она говорит о духах мамы.

— Ты ошибаешься, — начинаю я, пытаясь решить, как лучше объяснить ей, кто такая мамы.

— Я ошибаюсь? — она вскидывает брови. — Как я могу ошибаться, если с самого начала это был один и тот же человек? — она делает паузу, глядя на меня, как будто ее поразили. — Ты любишь ее? — спрашивает она тоненьким голосом, ее черты лица искажены болью. — Вот оно что? Ты любил ее все это время.