Тайны льда - Чиж Антон - Страница 8

У выхода с катка дожидалось семейство.

– Где Алексей? – спросил Фёдор Павлович, швырнув Симке ботинки с коньками и ком одежды.

– Простился, – осторожно сказал Митя.

– Просил передать, чтобы его не беспокоили, – беззаботно ответил Иван.

– Попридержи язык! – рявкнул Фёдор Павлович и осёкся, видя, как на лице сына появилась холодная почтительность. – Прости, Ваня, устал… К тебе будет дело.

– Слушаю, отец, – ответил Иван, как полагается послушному сыну, обиду затаив.

– Остаёшься в Москве.

– Но отец…

– Не спорь! – опять повысил голос Фёдор Павлович и сменил тон: – Пожалуйста, не спорь. Тебе поручения. Первое: делай что хочешь, но вытащи Алёшку из монастыря. Хоть жени его, хоть… Второе: познакомься с владельцами катка, дальше сам знаешь…

– Хорошо, но…

– Никаких «но», Иван. Без Алёшки не возвращайся и вообще раньше трёх месяцев не возвращайся. Жить будешь в доме на Пресне. В гостиницы не смей соваться. Театры и прочее веселье попридержи. Получишь тысячу на расходы, должно хватить, если не промотаешь сразу…

Иван был мрачен.

– Как же состязания в феврале? – спросил он. – Я хотел участвовать.

– Выступишь на состязаниях здесь. Кроме бега у них в программе будет фигурное катание.

– А забегами кто будет заниматься? Митя?

– Не твоего ума дело, – отрезал Фёдор Павлович и смягчился: – Протасов давно напрашивается. Справится.

– Протасов? – Иван позволил себе ироничную ухмылку. – Ну-ну…

– Обсуждать нечего. Вопрос решён. Митя, езжай на вокзал за билетами, возвращаемся в Петербург сегодня… нет, послезавтра вечером.

– Сделаю, отец, – ответил сын.

– Симка, упакуешь чемоданы.

– Не беспокойтесь, барин…

– И вот что… Отправишься на Кузнецкий Мост, купишь у «Сиу» печенья, ну и прочего. С собой в дорогу. – Фёдор Павлович протянул два червонца.

– Ваш любимый сорт знаю. – Бумажки юркнули в варежку Симки.

– Не жалея бери. Разного. Сахар ванильный не забудь, у них отменный.

– Помню, барин, помню.

Не простившись, Фёдор Павлович отправился неторопливым шагом в сторону московского университета, не замечая глубокого снега, в котором утопали ботинки тонкой кожи. Ему требовалось многое обдумать.

Симка дёрнула Митю за рукав.

– Это кто ж такая? – спросила она.

– Вам-то что за дело, драгоценная Серафима?

– Любопытно, что за краса.

– Ох уж это женское любопытство.

– Митенька, не томи…

– Мадемуазель Гостомыслова, Надежда Ивановна, генеральская дочка.

– Надо же… Как узнал?

– Самым верным способом: у её горничной.

– А проживают где?

– Что же за допрос, Серафима?

– Ну скажи, Митенька, драгоценный наш.

– В своём доме на Малой Бронной, – ответил Митя и подхватил Ивана под руку. – Ну что, братец, как Алёшку будем выручать?

Ботинки с коньками мотались в руке Ивана подстреленными птичками.

– Так поступить со мной, – проговорил он. – Вышвырнуть из дела, прогнать из столицы, лишить состязаний. И ради чего?

– Не страдай. Спасёшь Алёшу и вернёшься. Будут у тебя состязания.

– Так подло…

– Помалкивай. – Митя дружески толкнул брата плечом.

– Выгнать в разгар сезона…

– Наверстаешь в следующем… Извозчик! – крикнул Митя и осёкся: – Тьфу ты, у них же тут в Москве ямщики… Ямщик!

Он умело свистнул пальцами.

Иван обернулся. На катке скользила беззаботная московская публика, не ведая чужих горестей. И пробормотал еле слышно:

– Ладно, ещё поглядим…

8

Сани просто загляденье. Блестят лаком, подпорки гладкие, без сколов, полозья ладные, подушки вычищенные, вышитые, покрывало медвежьего меха, молью не побитое. Лошадка впряжена коренастая, сытая, ладная, бока в серых яблочках, хомут серебряным колокольчиком украшен. Сразу видно: должный уход.

В послеобеденный час сани стояли готовые к выезду. В своём дворе дома на Малой Бронной, где конюшня. Лошадь мотала гривой и била копытцем плотный снег, будто не терпелось ей показать себя рысцой. На облучке восседал возница невеликого роста, зато в новеньком овчинном полушубке, с мохнатой шапкой и в чистых валенках. В меховой варежке сжимал кнут.

Горничная, замотанная накрест шерстяным платком, распахнула дверь чёрных сеней и выпустила барышню в лисьем полушубке и меховой шапочке «пирожком» с вуалеткой. Она пробежала до саней, хозяйски устроилась на подушках и укрылась покрывалом, натянув его до самой муфты, в которой спрятала ручки в шерстяных перчатках. Возница оборотился.

– Ну и куда нынче изволишь, душа моя? – спросил он с добродушной строгостью.

– Дядя Миша, ты же знаешь! – ответила она с невинной улыбкой.

– Ох, достанется нам на орехи.

– Ничего, маменьке не до того нынче. Поехали, дядя Миша, поехали, миленький.

– Не терпится, значит… Ох, Надежда…

Дядя Миша хмыкнул для пущей важности, но во взгляде его было обожание, скрытое воротником полушубка.

Странные отношения между хозяйской дочерью и кучером, отношения, надо сказать, немыслимые, имели скучное объяснение. Молодым солдатом Михаил поступил денщиком к тогда ещё штабс-капитану Гостомыслову да так и дослужился с ним до генеральского денщика. Когда генерал ушёл в отставку, а затем покинул этот мир, Михаил остался в семье на правах незаменимого помощника.

Он занимался выездом, зимним и летним, убирал двор, колол дрова, топил печь, выполнял мелкий ремонт, носил тяжести и справлялся с домашними хлопотами. К тому же Михаил добровольно взял на себя роль няньки. Надежда выросла у него на руках. Не имея своих детей, Михаил отдал ей сердце. Наденька отвечала ему детской преданностью, которая не ослабла с годами. Между ними установилось общение на «ты», правда, когда не было посторонних глаз.

Мадам Гостомыслова отпускала Надю с кучером без малейших волнений. Знала, что Михаил в обиду не даст. Вот, например, вчера с Надеждой заговорил какой-то хлыщ и даже позволил делать сомнительные комплименты. Михаил спрыгнул с облучка, махнул кнутом и огрел наглеца по спине. Тот позорно сбежал, потеряв шапку.

Сани выехали на заснеженную улицу. Дядя Миша прекрасно знал слабость своей любимицы: Наденька обожала сладкое. Конфекты, печенья, пирожные, торты, тортики, сладкие пироги и даже варенье исчезали в изумительных количествах. Причём без последствий для фигуры. Сладкая экспедиция начиналась с посещения магазина «Сиу и Ко», затем наступал черёд магазина Елисеевых, а после – пара кондитерских и кофейных. Отовсюду Наденька выходила с кульками и коробочками. Непременно угощала дядю Мишу. Он терпеть не мог сладкого, но отказать «ребёнку» был не в силах. Жевал и нахваливал.

Привычным порядком дядя Миша приехал на Кузнецкий Мост. Наденька вышла из саней и обещала «недолго». Что означало: не менее двух чашек кофе с пирожными у Сиу. Ну или как получится. Дядя Миша укутал лицо воротником и закрыл глаза, чтобы скрасить ожидание дремотой. Как поступают все кучера, извозчики и ямщики.

В тепле он задремал чуть дольше, чем следовало. Дядя Миша вздрогнул, огляделся. Наденьки в санях не было. Часов у него не имелось; судя по угасавшему свету зимнего дня, прошло больше часа. Вон лошадка озябла, подрагивает боками. Нехорошая мысль «Не случилось ли чего?» заставила слезть с нагретого места. Нехорошая мысль взялась потому, что показалось, будто за санями бежал кто-то от самого дома. Дядя Миша не оборачивался, но краем глаза отмечал. Теперь пожалел, что не разглядел, кто это был.

Зайти в магазин, где дамы выбирали сладости, в тулупе и шапке дядя Миша постеснялся. Пробовал разглядеть через витринное стекло, отражения улицы путали бликами.

Подхватив хлыст, дядя Миша шагнул к стеклянным дверям с резными завитушками. Створка распахнулась, вышла Наденька. Без кульков и коробочек. Дядя Миша заметил: глазки-то красные. Слова не молвив, Наденька залезла в сани, натянула покрывало. Сидела молча, уставившись на конский хвост. Видя, что дела творятся неладные, дядя Миша склонился к саням.