Разрушена (ЛП) - Найт Наташа - Страница 70

Двадцать третья глава

Хелена

Себастьян не вернулся, когда я проснулась. Все тихо, и взгляд в окно говорит о том, что еще ночь.

          Я встаю, обнимаю себя руками, чтобы не замерзнуть. Часы на тумбочке показывают, что сейчас чуть больше трех часов ночи. Я подхожу к окну, выходящему на задний двор дома. Даже в темноте я вижу, что участок просторный.

          В ванной я брызгаю водой на лицо, думая, где же Себастьян. Интересно, как я заснула.

          Когда я открываю дверь, в доме тихо. Такое ощущение, что здесь вообще никого нет.

          Я выхожу в коридор и иду к лестнице, останавливаюсь у дверей библиотеки, вспоминая.

          Уже темно, я не вижу света из-под двери. Я босиком, поэтому не издаю ни звука, но это неважно. Вокруг никого нет, только одна лампа, оставленная в гостиной, и несколько стаканов, оставленных в качестве доказательства того, что здесь кто-то был.

          Я крадучись спускаюсь по лестнице и иду к входной двери. Она не заперта, я открываю ее и с облегчением обнаруживаю, что машина, на которой мы приехали, все еще припаркована на том же месте, что и тогда, когда мы приехали.

          Я выдыхаю, но что я думала? Что Себастьян оставит меня здесь?

          В большой столовой горит еще одна лампа. Здесь стоят чистые хрустальные фужеры, фужеры и разнообразные бокалы для вина, готовые к тому, чтобы их убрали утром. Я предполагаю, что дверь, ведущая из столовой, - это кухня, и под дверью виден слабый свет.

          Я знаю, что это может быть любой из них. Итан, Люсинда или Грегори, но я все равно иду к ней и слегка приоткрываю ее.

          Но и эта комната пуста.

          На стойке стоит бутылка виски, на столе - два стакана, в каждом из которых остатки янтарной жидкости. Этикетка знакомая. Это та марка, которую пьют Себастьян и Грегори.

          Найдя чистый стакан, я наливаю себе на два пальца. Не знаю почему, мне это не нравится, но я беру его, сажусь в одно из кресел за столом и делаю глоток.

          Я не знаю, где Себастьян. На двери не было замка, чтобы я могла ее закрыть, но, может быть, он не знал, в какой комнате я нахожусь. А может, он опять так много выпил, что отключился в одной из других спален.

          Тут открывается дверь на кухню, и врывается порыв холодного ветра.

          Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда Грегори входит внутрь.

          Он выглядит таким же потрясенным, как и я, и проходит минута, прежде чем он закрывает дверь и, кажется, возвращает себе самообладание, что он делает быстрее, чем я.

          — Где твой телохранитель? — спрашивает он, едва оглядываясь по сторонам, пока идет к раковине и поливает водой окурок своей сигареты, а затем выбрасывает его в мусорное ведро.

          — Почему ты куришь?

          — Почему бы и нет?

          Он поворачивается ко мне лицом, прислоняется спиной к стойке.

          — Ты беспокоишь о моем здоровье? — спрашивает он.

          Он смотрит на мое виски, приносит бутылку и садится напротив меня. Он наливает в один из двух стоящих там стаканов и проглатывает все, прежде чем налить еще.

          — Ты тоже слишком много пьешь, — говорю я.

          — Много осуждаешь?

          — И ты, и твой брат.

          Нацепив на лицо фальшивую улыбку, он делает еще один здоровый глоток.

          — Думаешь, тебе стоит быть здесь? Наедине со мной? — спрашивает он.

          Я изучаю его и снова вижу его, того сломленного мальчика за сердитым, жестким фасадом.

          — Почему ты здесь, Грегори? В доме Люсинды?

          — Я не чувствовал себя желанным гостем на острове.

          — А здесь тебе рады?

          Он пожимает плечами.

          Я опускаю взгляд на янтарную жидкость, покручиваю ее в руках, затем делаю глоток.

          — Это помогает? — спрашиваю я.

          — Что помогает?

          — Если я выпью достаточно, все пройдет? Я забуду? — спрашиваю я. Я смотрю в его странные глаза, такие темные, с крапинками яркой бирюзы.

          — Только на время, — говорит он.

          Он проглатывает содержимое своего стакана и жестом просит меня сделать то же самое.

          Я поднимаю его и делаю это, хотя он адски жжет, и он наливает мне еще.

          — Это хорошая Девочка-Уиллоу.

          — Прекрати это. Просто прекрати.

          — Почему?

          — Потому что это не ты. Ты не придурок, хотя ты из кожи вон лезешь, чтобы вести себя как придурок.

          Он фыркнул: — Вот тут ты ошибаешься, Хелена. Я придурок и засранец, но не больше, чем мой брат.

          — Где он?

          Он пожимает плечами: — Я не хранитель Себастьяна.

          Мы сидим в тишине в течение долгой минуты.

          — Ты ошибаешься, — говорю я.

          Он поднимает бровь.

          — Ты не являешься ни тем, ни другим. Я вижу тебя, Грегори. Я вижу дальше того образа засранца, который ты любишь на себя напяливать. Это всего лишь прикрытие, и я вижу его насквозь.

          — Правда? — он пьет.

          Я делаю еще глоток, хотя чувствую алкоголь.

          — Да, правда. То, что ты сказала, когда мы были на том пляже, я понимаю, что ты хочешь этого. Хотела этого дурацкого поцелуя. То, что делает Себастьян, я знаю, это нечестно, не по отношению к тебе.

          — Справедливо, — фыркнул он, — Жизнь ни хрена не справедлива, Хелена.

          — Это не так, — я молчу, обдумывая свои слова.

          — Ты знаешь, если он найдет тебя здесь со мной, он будет в бешенстве, — говорит Грегори.

          — Тебе на это наплевать, — говорю я.

          — А тебе?

          — Я думаю, иногда мне легче, потому что он заставляет меня. С тобой. Когда он говорит мне, это проще.

          Я ставлю стакан на край стола, сосредоточившись на нем, а не на нем.

          — Даже когда он наказывает меня после.

          Когда я наконец поднимаю глаза, я вижу, что он смотрит на меня.

          — Чего ты хочешь, Хелена?

          Я пью из своего бокала. Я не отвечаю.

          — Что ты здесь делаешь? — продолжает он, — Со мной?

          — Ты мне небезразличен, Грегори.

          — Чушь.

          — Это не чушь. Это так.

          Его глаза ищут мои: — Но ты любишь его.

          Я киваю.

          Он отодвигает свой стул, скребя плитку.

          Я тоже встаю и ловлю его руку, когда он поворачивается, чтобы уйти: — Подожди.

          Он смотрит вниз на мою руку, обхватившую его запястье, затем поднимает взгляд на меня.

          — Чего ждать? — спрашивает он.

          Он смотрит на меня так, как будто что-то ищет. Как будто он ищет, как вы ищете буй, когда вы слишком далеко в море и у вас нет сил плыть еще минуту. Еще одну секунду.

          — Чего ждать, Хелена? — снова спрашивает он, переставляя руки так, что они обхватывают оба моих запястья, и отводя меня назад к стене.

          — Грегори...

          — Нет, — он подходит ближе и нависает надо мной, — Ответь мне. Чего ждать?

          Мое сердце бешено колотится.

          — Я не знаю чего, — наконец говорю я.

          Он выдыхает, приближает свой рот к моему уху, и я чувствую на своей щеке его челюсть и слышу его теплое дыхание на своем ухе.

          — Если бы ты была моей, я бы не стал тебя делить, — шепчет он, заставляя волосы на моей шее встать дыбом. Он целует меня в щеку, и я закрываю глаза.

          — Грегори, остановись.

Когда я пытаюсь освободиться, он крепко сжимает мои запястья. Он отступает назад настолько, что я могу видеть его глаза.

— Это он сделал? — спрашивает он, касаясь своим лбом моего.

Я облизываю свои сухие губы: — Что сделал?

Он дает самую маленькую, одностороннюю ухмылку и перекладывает мои запястья в одну из своих рук у меня за спиной. Другой рукой он проникает под мои волосы, за шею, что-то там нащупывает, что-то ищет.