Разрушена (ЛП) - Найт Наташа - Страница 72

— Мы не будем делать это его способом, Хелена. У нас есть год. Мы найдем другой способ.

Она покачала головой: — Мы должны. Какой у нас выбор? — она пьет свой виски, — И правда, разве мы не заслужили этого, ты и я? То, что мы сделали с ним... — она проводит пальцами по волосам. Ее лоб покрыт морщинами от беспокойства, — То, что мы с ним сделали, —повторяет она, глядя на меня, — я никогда не хотела причинить ему боль. Я знаю, что и ты не хотел. Но мы причинили ему боль. Вместе. Быть с ним... то, что мы сделали... Он человек, Себастьян. И мы причинили ему боль.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть к нему чувства.

— Есть. Он мне небезразличен. Я не хочу, чтобы ему было больно. Но это все, что это значит.

Я пытаюсь понять это. Это эгоистично, я знаю, но соперничество и ревность, они разрывают меня на части. Они разорвали мою семью.

— И я знаю, что она права.

Мы должны это сделать. Ради всеобщего блага. Это клеймо, это церемониальное клеймение, боль, которую она испытает, закрепит мои права на нее, что освободит ее. И это освободит моего брата и меня.

Но я никогда не прощу его за то, что он потребовал этого.

И я никогда не прощу себя за то, что сделал это.

Звук лодочного мотора заставляет нас обоих повернуться к причалу.

— Ублюдок.

Я встаю и смотрю, как Грегори причаливает к лодке, заглушая мотор. Он отходит и останавливается. Издалека я вижу, что он смотрит на меня.

Хелена тоже встает, и мы смотрим, как подходит мой брат.

— Иди в свою комнату, Хелена.

— Нет.

Я чувствую, как моя рука сжимается вокруг ее руки, крепче, когда Грег приближается, и вижу, как улыбка расширяется на его лице.

— Я сказала, иди в свою комнату.

—Вы убьете друг друга, — говорит она.

Я поворачиваюсь к ней: — Это один из способов покончить с этим, не так ли? — но Хелена не успевает ответить, потому что мы больше не одни.

— Привет, брат.

Я перевожу взгляд на него: — Хелена, — я не смотрю на нее, — Иди наверх. Сейчас же.

— Она лучше реагирует, если ты называешь ее Девочкой-Уиллоу. Это научит ее своему месту, — говорит Грегори.

Она права. Я собираюсь убить его на хрен.

— Хелена, — говорю я в последний раз.

— Я пойду, — отпускаю ее, и мы с братом не сводим глаз друг с друга, пока она исчезает в доме.

Грегори обходит меня и берет стакан, наполняет его виски. Он садится в кресло за столом. Сегодня я не стал разжигать огонь. У меня не было настроения.

Я сажусь, выпиваю последний стакан виски.

Он наливает мне еще.

— Она тебе не безразлична? — спрашиваю я.

Его глаза сужаются.

— Или ты просто хочешь причинить ей боль? Потому что если ты заставишь ее пройти через это, она возненавидит тебя.

— Она уже ненавидит меня, брат.

— Да, в том-то и дело. Она не ненавидит, — качаю головой, поднимаю стакан, затем снова опускаю его, — Ты гребаный садист, ты знаешь это?

— А ты святой?

— Что ты получишь от этого?

— Ты должен благодарить меня. Я спасаю тебя от самого себя. Ты сделаешь это и оставишь себе все, включая девушку.

— Мне это на хрен не нужно. Я не хочу ничего, кроме нее.

Он останавливается на этом, затем качает головой и осушает свой стакан.

— Думай об этом как о карме, которая приходит за тобой. Впервые в жизни тебе придется заплатить. Ну, она платит за тебя, я думаю. История твоей жизни. Но мне интересно, сможешь ли ты когда-нибудь выкинуть из головы ее крики, когда приложишь клеймо к ее коже.

— После этого между нами все кончено. Ты мне не брат.

— Это прекрасно, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — С тобой и со мной, Себастьян, было покончено в тот день, когда ты положил на нее глаз. Ты бросил все ради нее, даже меня. Так что все в порядке, — он отпихивает стул и поднимается на ноги, — Завтра вечером. Мы сделаем это тогда. Потом я уйду. И никому из вас больше никогда не придется меня видеть.

Двадцать пятая глава

Хелена

Я не могу есть уже несколько дней.

    Я в ужасе. Я так боюсь боли.

    Сегодня ночью.

    Меньше чем через час.

    Я весь день не вставала с постели. Когда Себастьян подошел ко мне, я отослала его.

    Я лежу здесь и в сотый раз перечитываю дневник моей тети Хелены, пытаясь черпать из него силы, пытаясь набраться мужества, чтобы пройти через это.

    Ножны, которые я носила в ту ночь, когда братья Скафони пришли в дом Уиллоу и Себастьян Скафони «сделал меня Девочкой-Уиллоу», висят на крючке на двери.

    Мы вернулись в начало. Мы прошли полный круг.

    Я никогда не думала, что окажусь здесь, когда он забрал меня. Я ненавидела его. И я хотела продолжать ненавидеть его. Ненавидеть их. И все же, даже сейчас, даже зная, что Грегори вынуждает меня к этому, я не ненавижу. Я не ненавижу ни одного из них.

    Моя дверь открывается, и входит Себастьян. Его лицо нечитаемо, как будто сделано из камня. Его челюсть сжата. Он борется с этим.

    — Уже пора? — спрашиваю я.

    Он коротко кивает.

    — Не делай этого, Хелена, — наконец говорит он, — Не заставляй меня делать это с тобой.

     Я стягиваю с себя одеяло и вылезаю из кровати. Я голая, но это не имеет значения.

    Проходя мимо него, я снимаю с вешалки ненавистные ножны и надеваю их через голову. Церемония. Я должен снова надеть эту гниющую вещь.

    Я смотрю на пятно свиной крови на лицевой стороне. Она должна была спасти меня.

    Может быть, в каком-то смысле, так оно и было.

          Я смотрю на него, касаюсь его лица.

    — Я люблю тебя.

    Он берет меня за запястье, но не отдергивает руку.

    — Я не знаю, как ты сможешь.

    — Где это будет? — начинаю дрожать.

    Он знает, о чем я спрашиваю. Он протягивает руку за моей шеей и немного в сторону, чтобы коснуться какого-то места: — Здесь.

    Я киваю.

    — Прими это, — говорит он, протягивая две таблетки.

    — Что это?

    — Они вырубят тебя. Ты не почувствуешь этого, не тогда, когда это происходит.

    — Как?

    — Седативное. То же самое, что они дали тебе после Люсинды. Ты должна принять их сейчас и выйти со мной. Если ты потеряешь сознание на посту, Грегори подумает, что ты потеряла сознание от страха.

    Я киваю, принимаю таблетки. Проглатываю их сухими.

    — А что будет, когда я проснусь?

    — У меня уже есть обезболивающее. Сильное. Ты можешь принимать его, пока все не заживет. Пока не перестанешь чувствовать боль.

          Я снова киваю. Что я могу сказать, чтобы он не чувствовал себя еще хуже, чем сейчас?

    — Мне жаль, Хелена. Мне очень жаль.

    Мне требуется все, что у меня есть, чтобы заставить его улыбнуться: — Давай покончим с этим, — я уже чувствую таблетки.

    Себастьян прижимается ко мне, пока мы спускаемся по лестнице. От запаха огня снаружи у меня сводит живот, и я думаю, что меня бы вырвало, если бы я съела что-то большее, чем два крекера, которые мне удалось съесть ранее. Двери во внутренний дворик, как обычно, открыты, и я вздрагиваю от прохладного воздуха, когда мы выходим на улицу.

    — Ты можешь передумать, — говорит Себастьян, пока мы идем к столбу, где горит второй костер. Там, в свете этого второго костра, Грегори стоит и ждет.

    — Нет, я не могу, — мои колени подгибаются, и Себастьян ловит меня.

    — Спокойно.

    — Я в порядке, — я останавливаюсь перед тем, как мы окажемся в поле зрения Грегори, и поворачиваюсь к нему, — Спасибо.

    — Тебе не за что меня благодарить. Ни за что, черт возьми.

          Я кладу руки по обе стороны от его лица, и ему приходится держать меня, потому что мне требуется все, что у меня есть, чтобы не упасть, и я не думаю, что это таблетки. Это страх.

    — Пожалуйста, не делай этого, — пытается он еще раз.

    — Я рада, что это сделаешь ты, а не он.