Разрушена (ЛП) - Найт Наташа - Страница 74

    Себастьян в мгновение ока оказывается позади меня, но когда я добегаю, ничего не происходит. Я слишком долго ничего не ела, чтобы было чем блевать.

    Когда волна проходит, я падаю на пол, прислонившись спиной к стене.

    Себастьян выглядит как призрак. Его лицо белое, глаза усыпаны тенями, как будто он не спал несколько недель. На нем все та же одежда, что и прошлой ночью, и я чувствую запах дыма от костра.

    И я ничего не чувствую. Никакой боли.

    Я тянусь назад, касаюсь места, где должно было быть клеймо, но там ничего нет.

    Себастьян откидывается назад, прикладывает руку ко лбу.

    Я прикасаюсь к нему. Отдергиваю руку.

    Он выглядит разбитым.

    — Что случилось?

    Он не отвечает. Я никогда не видела его таким.

    — Где Грегори?

    О Боже. Он ранил его? Убил его? Потому что, во что бы он ни верил, он не переживет ранения другого брата. И не этот. Это уничтожит его.

    — Себастьян?

    — Он ушел.

    — Куда ушел?

    — Он ушел. Через несколько часов после этого.

    — Что случилось?

    Он смотрит вдаль, и прикрывает рукой рот, потом горло.

    — Он закрыл рукой клеймо.

    — О, Боже.

    — Черт. Хелена, он...

    Я иду к нему, обхватываю его руками, прижимаю к себе.

    — Я дал ему все шансы остановить это, но он отказался. И когда я держал утюг в нескольких дюймах от тебя, он протянул руку и схватил его.

    — Он специально обжегся?

    Себастьян кивает: — Ему это было не нужно. Если он хотел, чтобы это прекратилось, ему нужно было только сказать слово.

    — Господи.

    — Что я сделал? — я закрыл лицо руками, — Как, черт возьми, мы попали в это место?

    Я убираю его руки, прижимаю свои к обеим щекам, чтобы он посмотрел на меня.

    — Ты ничего не сделал, — говорю я, — Он сделал это. Он захотел этого. Он выбрал это. Он сделал это. Это не твоя вина.

    Он изучает меня, прислоняет голову к стене.

    — Я не знал его, — он встает, подходит к раковине и пускает воду, брызгает немного на лицо, затем выключает краны и смотрит на свое отражение, — Совсем нет, — говорит он.

    Я поднимаюсь на ноги, иду к нему, кладу руку ему на плечо.

    Но он отталкивает меня и в следующее мгновение ударяет кулаком в зеркало, разбивая его, ругаясь, проклиная Бога, свою семью и мою.

    Я отпрыгиваю назад, острые осколки зеркала падают почти в замедленной съемке вокруг моих босых ног, звук почти музыкальный, когда осколки режут мои ноги.

    Рука Себастьяна кровоточит, когда я иду к нему, переступая через осколки, похожие на ножи. Я беру его руку в обе свои, вытаскиваю осколки.

    Я чувствую, как его другая рука обхватывает мой затылок и гладит мои волосы.

    — Это не твоя вина, — говорю я ему, вытирая его руку.

    Когда я поднимаю на него глаза, он смотрит на меня, и его лицо, он просто похож на маленького мальчика. Как иногда у Грегори.

    Потерянный.

    Он берется за мой затылок, притягивает меня к себе и крепко целует. Это не эротика, это что-то совершенно другое, и он не останавливается, поднимая меня на руки и неся в спальню.

    Он стягивает с себя рубашку, забираясь на кровать. Порезы от его руки оставляют мазки крови на моей коже. Он снова целует меня, и это, то, что мы делаем, это не чувственность, не похоть или что-то еще. Это потребность. Чистая потребность.

    Когда Себастьян наваливается на меня всем весом, становится трудно дышать. Он приподнимается на один локоть, продолжая целовать меня, продолжая наблюдать за мной, когда тянется, чтобы расстегнуть джинсы и раздвинуть мои ноги. Я прижимаюсь к нему и не готова, когда он толкается в меня, но ему все равно, и мне тоже, и когда он полностью входит в меня, он накрывает мою макушку и делает толчок, не сводя с меня глаз.

    Он не целует меня снова. Он не говорит ни слова. Он просто трахает меня сильно и глубоко, и, может быть, это он возвращает меня себе. Или впервые полностью овладевает мной. Делает меня своей. Только его. Больше, чем это мог бы сделать любой бренд.

    Я не кончаю, и я знаю, что это не главное. Но я принимаю его, принимаю его болезненные толчки, его вес, его окровавленную руку, хватающую меня за волосы, ногти, впивающиеся в мой скальп. Я принимаю его и чувствую, как он кончает, слышу его выдох, чувствую, как он заполняет меня, и все, о чем я могу думать, - я хочу его всего, всего. Я хочу, чтобы он был во мне всегда. Как бы это ни было извращенно и неправильно, как это было с самого первого дня, я хочу его.

    Когда он кончает и выходит из меня, я чувствую тепло спермы на своем бедре.

    Но он не двигается. Он остается на мне, гладит мои волосы, выражение лица такое же напряженное, как всегда.

    — Все кончено, — говорит он, — Все кончено. Но он заслуживал лучшего, чем получил.

    Он садится, оглядывает меня. Я тоже сажусь, подтягиваю колени и обнимаю их.

    Его взгляд останавливается на моей руке, и его глаза сужаются.

    Я знаю, на что он смотрит.

    — Пора похоронить это, Хелена.

    Я смотрю на кольцо с черепом, и он прав. Прошло время похоронить его. Я больше не могу выносить его на своем пальце. Я не могу выносить его на ощупь и хочу снять его. Мне нужно его снять.

    Себастьян берет мою руку и отрывает ее, и я думаю, что хочу очистить свою кожу, стереть все следы этого, как будто это очистит прошлое. Как будто это очистит его.

    Очистит нас.

    Он выходит из комнаты, не сказав ни слова. Я смотрю ему вслед, прислоняю голову к изголовью кровати и думаю о Грегори, о том, что он сделал. И я думаю, что немного ненавижу себя за это.

    В том, что с ним случилось, есть и моя вина, по крайней мере, частично. Я знала, что то, что мы делали, мы втроем, было неправильно для него. Это причиняло ему боль. Я знала, что так и будет. Внутри я всегда знала, что так и будет.

    Я не думаю, что он знал, что то, что он требовал от нас, что это сломает его. Я не знала.

    Но это сломало.

    Прошлая ночь сломала его.

Двадцать восьмая глава

Себастьян

Я похоронил это проклятое кольцо.

    Я положил его в землю, где ему самое место вместе с остатками Каина Скафони.

    Прошло две недели с той ночи. С тех пор, как Грегори уехал. Я ничего о нем не слышал. Галло ищет его, но я достаточно хорошо знаю своего брата, чтобы понять, что его не найдут, пока он сам этого не захочет.

    То, что он сделал, я не могу выкинуть из головы. Не могу перестать чувствовать запах. Не могу перестать слышать звук его боли.

    И я несу за это ответственность.

    Это не было моим намерением причинить ему боль. Делиться Хеленой было моим способом «контролировать его». Интересно, осознавал ли кто-нибудь из нас степень вреда, который мы причиняли все это время?

    Я делаю глубокий вдох, отпиваю глоток дымящегося кофе и смотрю на воду, наблюдая за приближающейся лодкой. Сегодня дует пронизывающий ветер, а песок под моими босыми ногами напоминает гранулы льда.

    Амелия Уиллоу тоже пропала, что не может не беспокоить. Исчезновение молодой девушки - это совсем другое, чем исчезновение мужчины.

    Я слежу за Люсиндой, но не беспокоюсь о ней. Я контролирую деньги, а значит, контролирую ее.

    Итан все еще в Филадельфии. Хелена не готова к тому, чтобы он был с нами, да и я, честно говоря, тоже.

    Но она все еще не может нормально питаться, и хотя она была в ярости, сегодня она пойдет к врачу.

    Я проглатываю последний глоток кофе, когда лодка причаливает, и поднимаюсь, чтобы помочь доктору Прайсу выйти. Доктор Прайс была врачом моей матери, а также ее подругой, и именно ее я хочу видеть рядом с Хеленой.

          — Доктор Прайс, спасибо, что приехали так быстро, — говорю я, пожимая ей руку.