Остров Мертвецов (ЛП) - Валенти Сюзанна - Страница 85

Я откладывал кое-что в течение нескольких дней и решил, что сейчас самое время разобраться с этим, поэтому сел на свой мотоцикл и поехал на нем к своему старому дому на берегу. Деревянное здание выглядело так, словно нуждалось в серьезном ремонте, но пока мой дорогой папочка гнил внутри, я не собирался наносить на него даже слоя краски. Честно говоря, я ждал дня, когда он умрет, чтобы приехать сюда и сжечь все дотла. Но все то время, пока мой отец копошился здесь, как таракан, и страдал от своей больной ноги и слабых легких, я был счастлив позволить этому месту гнить вместе с ним, пока он, наконец, не сдохнет.

Я припарковал свой байк снаружи, любуясь заросшим сорняками садом, который привел бы маму в ужас, и старой верандой, на которой стояло старое кресло-качалка моего отца, обращенное к океану. Призраки моего прошлого цеплялись за каждый дюйм этого места, и они ползали по мне, как холодные пальцы, держась за меня и не отпуская.

Снаружи дом выглядел довольно мирно. Я мог видеть потенциал, который когда-то был у этого уютного дома, где я мог бы спокойно играть на пляже в детстве и не бояться тени, подстерегающей меня повсюду, куда бы я ни пошел. Я думаю, что некоторые люди могут превратить любое место в ад, если будут достаточно стараться. Несчастная душа моего отца окрасила это место в черный цвет и запятнала все хорошее, что было в нем, и теперь каждое воспоминание, которое у меня было здесь, тоже было черным, вечно живя в моем сознании и преследуя меня.

Я прошел через скрипучие ворота, засунув пистолет за пояс джинсов, и заметил на земле у крыльца свой старый велосипед: ржавчина въелась в металлическую раму, а сорняки обвились вокруг нее, не желая выпускать из своих объятий. Этот велосипед бесчисленное количество раз помогал мне сбежать из этого места, и я был очень ему обязан за это.

Я вытащил его из травы, борясь с плющом, который так и норовил ухватиться за него, и провел пальцами по облупившейся зеленой краске. Я прислонил его к крыльцу и направился ко входной двери, протискиваясь внутрь, в то время как по позвоночнику пробежал холодок.

Отец сидел в своем заплесневелом кресле у окна, дым клубился вокруг него и стелился к потолку, пока он затягивался сигаретой. В его руке была зажата банка пива PBR, и от этой знакомой картины мой пульс участился, а тело вновь показалось маленьким, как у ребенка.

Я откашлялся, и он повернул голову, пытаясь разглядеть меня, а его губы тронула усмешка.

— Это ты, парень? — прорычал он хриплым от многолетнего курения голосом.

— Да, я здесь, — сказал я, половицы заскрипели у меня под ногами, когда я подошел к нему, туда, где свет проникал сквозь пыльное окно. Меня немного бесило, что он мог смотреть на океан и красть у него покой.

— Выйди сюда, на свет, чтобы я мог тебя видеть, — прохрипел он, и я сделал как он просил, загородив вид на океан и глядя на него сверху вниз со сложенными на груди руками. Его всклокоченные волосы были откинуты с лица, а под глазами залегли мешки, что говорило о долгих бессонных ночах. Это меньшее, чего ты заслуживаешь, кусок дерьма.

— Теперь ты стал похож на меня. Я никогда не думал, что ты мой, но, похоже, я вытянул короткую соломинку, — сказал он, и моя верхняя губа приподнялась.

— Прискорбно, — пробормотал я.

— Не криви губу, — огрызнулся он, затем потянулся за листом бумаги, лежавшим рядом с ним на боковом столике, рядом с которым стояла пепельница, до краев набитая окурками. — Вот. — Он протянул мне листок, и я взял его. Он неделями твердил о каком-то документе, на который хотел, чтобы я взглянул, но, если он хотел, чтобы я отдал его в дом престарелых или что-то в этом роде, этого не произойдет. Он должен был умереть в этом доме, где сломал жизнь моей маме и превратил мое детство в ад. Это не подлежало обсуждению.

Я опустил глаза на страницу и прочитал напечатанные слова, нахмурившись от того, что это был за документ. — Ты хочешь отдать кому-то свою лодку? — Спросил я.

— Не просто кому-то, мальчик, я хочу, отдать ее тебе, — твердо сказал он.

Я издал сухой смешок. — Нет, спасибо.

— А я и не спрашиваю, — прорычал он, как будто у него все еще была власть надо мной. — Я задолжал плату за причал, и парни Форкса конфискуют у меня лодку, если она не будет перевезена до конца недели. Не будь сволочью, можешь оставить ее себе, я просто не хочу, чтобы она попала в грязные лапы Форкса. Эта лодка — единственное, что было мне дорого в этой жизни. Но тебе нужно подтверждение права собственности, иначе они не позволят тебе забрать ее.

— Не смей так говорить, старик, — выплюнул я. — Моя мама обеспечивала едой твой живот и пивом твой холодильник.

— Твоей маме повезло, что я взял ее к себе, ни один мужчина не стал бы мириться с тем дерьмом, которое мне приходилось терпеть от нее.

Я схватил его за испачканную клетчатую рубашку, наполовину стащив его с кресла, и был удовлетворен, когда в его глазах мелькнул страх. Теперь роли действительно поменялись. Я был тенью в его доме, причиной, по которой он боялся ночных звуков. В любое время, когда мне захочется, я могу прийти сюда, вонзить нож ему в грудь и покончить с ним. И он знал это.

— Не смей так говорить о ней, Дилан, на самом деле вообще забудь о том, что бы говорить о ней, — прорычал я.

— Убери от меня свои руки, парень, — прорычал он, пытаясь оттолкнуть мои руки.

Я позволил ему упасть обратно на сиденье, ударив ногой по его больной ноге, и он взвыл, как умирающее животное, его глаза закрылись в агонии, пока он переживал волну боли. Это было не так приятно, как мне хотелось бы. Видеть его страдания здесь не помогало мне спать легче по ночам, но я знал, что это то, чего он заслуживает, и поэтому это именно то, что он получит.

Приняв решение, я схватил ручку со стола и поставил свою подпись внизу документа, там, где он уже поставил свое имя.

— Вот. Она моя. Где ключи? — Я сложил документ и сунул его в задний карман, когда он указал на ящик комода в другом конце комнаты.

Я направился туда, выдвинул его и нашел ключ от «Джозефин-Роуз», которую он назвал в честь гребаной порнозвезды, а не своей собственной жены, факт, над которым он любил подшучивать всякий раз, когда они ссорились. На ключах был брелок с фотографией мамы и Дилана в день их свадьбы, и я нахмурился, гадая, мечтала ли она о путешествии на этой лодке со своим мужем и ребенком. Он точно, блядь, никогда не брал меня на нее, да и маму, насколько я знаю тоже. Хотя, лодка иногда приносила нам немного покоя, всякий раз, когда он отправлялся на ней на работу или по выходным пить пиво со своими друзьями-рыбаками, оставляя нас дома, чтобы мы максимально использовали его отсутствие.

— Наслаждайся тишиной, — крикнул я отцу, прежде чем выйти из дома и позволить двери с громким хлопком захлопнуться за мной.

Он осыпал меня ругательствами, но мне было наплевать, я взял свой ржавый байк и, уходя, вынес его за ворота. Сегодня я не смогу отвести его домой, поэтому оставил у забора, пообещав вернуться за ним, хотя и не знал, что собираюсь с ним делать. Честно говоря, его следовало бы выбросить в мусорный бак, но я не думал, что он этого заслуживал, и, возможно, я все еще был к нему привязан.

Я направился по пляжу в сторону маленькой лодочной станции, где папа держал «Джозефин-Роуз», и трусцой добрался до причала. Там стояла пара охранников, которым я показал документы на свою новую лодку, после чего они пропустили меня, и я направился к маленькой дерьмовой рыбацкой лодке, которая теперь принадлежала мне. Когда-то она могла быть неплохим судном, но белая краска облупилась и корпус местами проржавел до неприличия.

Я забрался в нее, завел двигатель, удивившись, когда тот, пыхтя, заработал, и вывел лодку в океан, где на меня падало солнце. Я стянул футболку, чтобы насладиться его поцелуями, и направился к горизонту, огибая скалистый выступ, где в прозрачной воде плавали рыбы.

Я вспомнил, как в детстве мы катались сюда на лодке отца Фокса и по очереди взбирались на вершину скалы и прыгали с нее. Раньше мы могли целый день заниматься подобным дерьмом, наслаждаясь обществом друг друга и нежась на солнышке. Что со всем этим случилось? Те дни просто ускользнули у нас из рук, как песок, не оставив нам ничего, кроме сожаления и тускнеющих воспоминаний.