Салат из одуванчиков - Касаткина Елена - Страница 10

— Кхе-кхе… — прочистила горло старушка и приятным голосом произнесла: — Здравствуйте, Наденька!

Трубка помолчала, потом с подозрением спросила, делая между словами паузы.

— Вы… кто?

— Только не пугайтесь, — залепетала, сбитая с толку, Агата Тихоновна, которой почему-то стало страшно. Ей ещё не приходилось быть вестницей плохих новостей. — Я соседка вашего папы. Меня Агата Тихоновна зовут. Вы меня знаете… Видели… Моя квартира этажом выше.

— Что вы делаете в моей квартире? — резко спросила Наденька, чем ещё больше напугала участливую соседку.

— Я… Я… Полы мыла, — совсем растерялась женщина от такого допроса. Она не готова была продолжать в подобном тоне и отвечать в протокольном ключе. В конце концов, почему в «её» квартире, а не в квартире отца, и почему дочь даже не поинтересовалась, что с ним, где он и как он? Эти мысли утомили и без того измученную событиями дня Агату Тихоновну. Захотелось бросить трубку и больше ничего не объяснять, но чувство такта не позволило.

В это время с другого конца сыпались обвинительные вопросы.

— Какие полы? Вы кто? Уборщица? Что вы там делаете? Где отец?

Ну, наконец-то. Наконец-то дочь вспомнила про отца.

— Он в больнице, — обиженно выдавила из себя Агата Тихоновна. — У него инсульт. И его парализовало. Так что ему будет нужна ваша помощь. — И положила трубку.

Тень от торшера бил озноб. Агата Тихоновна сложила листок с номером, вставила его между страницами книги наугад. Взяла со стола стопку исписанных листов, выключила свет и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой сломанную дверь.

Глава третья

Как только на дорожке показалась подталкиваемая сутулой грузной женщиной инвалидная коляска, всевидящее, ко всему приученное солнце стыдливо прикрылось облачным тюлем. Семь вечера, а температура и не думает падать. Даже по ночам +27. И ни капли дождя уже месяц. Непонятно, что больше источает жар — пылающий в небе диск или раскалённый асфальт.

Даже здесь, на лавочке, в куцем тенёчке остролистого клёна, Агата Тихоновна чувствовала себя как в печке. Но что делать? После восьми сюда не пускают. Разглядев недовольное лицо санитарки (или как их тут называют?), старушка поднялась и пошла навстречу Ивану Петровичу.

— Можете покатать по дорожкам парка, в восемь заберу, — без предисловий буркнула санитарка и покосилась на оставленную на лавочке торбу. — Только ничего ему сами не давайте, если чего принесли, я заберу, в холодильник положу, потом ему выдам. А то потравите, а нам потом отвечать.

— Да-да, — Агата Тихоновна почти бегом вернулась к сумке, подхватила заботливо собранную провизию и передала её в руки санитарке. — Там всё свеженькое.

Санитарка растянула пакет, покопалась в нём, проверяя наличие запрещённых продуктов, свернула, сунула торбу под мышку, освободившейся рукой подтолкнула коляску к посетительнице.

— Только на газон не выезжайте, там полив включен.

— Нет-нет, мы здесь на лавочке, в тенёчке посидим, поболтаем…

— Ну болтайте, — усмехнулась санитарка и пошла обратно.

Вытянутой овалом тени на двоих не хватало. Агата Тихоновна пододвинула инвалидное кресло вплотную к скамейке, развернула так, чтобы неприкрытая, облысевшая голова старика была защищена лиственной кроной, сама притулилась рядом. Она-то без ажурной соломенной шляпки из дома в последнее время не выходила.

— Ну здравствуй, Иван Петрович! Вот и свиделись наконец. — Агата Тихоновна заглянула в молочно-голубые, наполовину прикрытые складками век глаза. Они улыбались. Это совершенно точно. После инсульта была обездвижена нижняя часть туловища и частично мышцы лица. Он мог двигать руками, кивать головой, а после проведённой реабилитации даже открывать рот и произносить какие-то слова. Правда, разобрать, что означают издаваемые звуки, было сложно, практически невозможно.

— Речь можно со временем вернуть. Но с ним надо заниматься…

— Речь? — оборвала врача Наденька. — Вы серьёзно, доктор? Речь? Зачем мне его речь? Чтобы он сообщал, что обделался?

Врач не ответил.

— Когда мне с ним заниматься? А главное — зачем? Зачем овощу говорить?

— Вы можете нанять человека…

— Человека? Какого человека? Кто на такое согласится?

— Есть люди…

— Люди? Вы знаете, что это за люди? Как я пущу в свой дом к немощному старику чужого человека? Чтоб он обнёс квартиру?

— Вы можете договориться с кем-нибудь из наших работниц, все они люди проверенные, я знаю нескольких, кто ухаживал за больными после выписки. За деньги, конечно.

— За деньги. Вот именно, за деньги. А вы знаете, сколько это стоит? Откуда у меня деньги?

— Тогда сдайте его в дом инвалида и живите спокойно, — врач хлопнул рукой по столу, громыхнул, отодвигая стул, и вышел из кабинета.

— Как тебе тут? — Агата Тихоновна подвинулась ближе.

— Эээ… ууу… ооо… — попытался ответить Иван Петрович и сконфуженно замолчал. Улыбка в глазах сменилась грустью.

— Ничего, ничего, ты не стесняйся, пробуй, говори, тренируйся. Я разговаривала с врачом, он сказал: организм у тебя сильный, и есть надежда… — Агата Тихоновна замолчала. Она заметила как при слове «надежда» быстро, всего на долю секунды, дрогнули широкие седые брови старика, дрогнули и опали. Как покрылась сизой мутью молочная голубизна глаз, а на щеке отчётливей проступил след от застарелого шрама. Поправилась: — Есть шанс восстановить некоторые функции.

Эх, какая же она неуклюжая.

— Ты только не ругайся на меня, Иван Петрович, но я должна тебе кое в чём признаться, — поспешила сменить тему Агата Тихоновна. — Я, когда у тебя дома прибиралась, нашла твои рукописи.

Она с удовлетворением заметила перемены в мимике глаз. Что это было? Недовольство или негодование — разбираться не стала. Всё что угодно, только пусть он хоть на минуту забудет про «Наденьку». — И я их прочла. Ты не обижаешься?

Иван Петрович отрицательно помотал головой.

Вот. Она поняла. С ним можно общаться. Надо только правильно задавать вопросы.

— Хочешь знать, что я думаю по поводу твоей повести «Старик и лёд»?

Кивнул.

— Это гениально! И не отрицай. Ты талант, Иван Петрович. Особенно мне нравится та лёгкая ирония, с которой ты всё преподносишь. А название «Старик и лёд»? Я поняла, что ты хотел сказать. Так вот, я поговорила со Светланой Анатольевной, ты, может, её знаешь, она в соседнем доме живёт, красивая такая, приятная женщина, она в школьной библиотеке работает. Ты только не сердись, но я показала ей твои рассказы. И знаешь, что она мне предложила?

В глазах старика теплился интерес, Агата Тихоновна сочла это за одобрение и продолжила:

— Она проводит для учеников открытые чтения и предложила мне почитать твоё произведение у неё на занятии. А?

Агата Тихоновна заметила, как дрогнули губы старика. Дрогнули. Он улыбнулся. Попытался улыбнуться. От радости Агата Тихоновна схватила руку Иван Петровича, сжала пальцами его пальцы и в ответ почувствовала их шевеление.

— Значит, одобряешь?

Он кивнул.

В дверях показалась санитарка. Агата Тихоновна испугалась, что время вышло, но женщина, мельком взглянув на парочку под клёном, прошлёпала резиновыми тапками в соседний корпус здания.

— Красиво тут, — Агата Тихоновна поправила Иван Петровичу завернувшийся ворот рубашки. — Газоны везде, цветочки, деревья. Чистенько и тихо. — Вздохнула. — А мне тебя не хватает, Иван Петрович. И поговорить-то не с кем. А в квартире твоей теперь молодая супружеская пара живёт. — Сказала и испугалась. Да что с ней такое? Вот только отвлекла старика и снова… — Хорошие люди… Очень… Наверное.

Старик опустил голову. Уж не плачет ли он? Она погладила его руку.

— Ну что ты? Расстроился? Не надо. Главное, что жив остался, а то, что… Знаешь, от детей тошнит ещё в утробе! — вдруг выпалила наболевшее. — Я ведь тоже своей мешаю…

Снова появилась санитарка, и на этот раз она направлялась в их сторону.