Жестокие принципы - Аркади Алина - Страница 27

– И всё-таки противно?

Не тот вопрос, который я ожидала. Не найдясь с ответом, отрицательно качаю головой, а затем произношу:

– Стыдно.

– Не трать попусту силы на чувство вины. Всё, что мы делаем за закрытыми дверями, – наше личное дело.

– Я была уверена, что вы меня презираете.

– За что? – удивлённо вскидывает бровь.

– За то, что согласилась на секс без особого сопротивления. В ваших глазах я доступная и сговорчивая. Возможно, вы решили, что переспала с вами с выгодой для себя или рассчитывая на покровительство, как те девушки, которые пожирали вас глазами на приёме.

– И что же ты видела в их глазах?

– Вожделение.

– Нет, Лена, вожделение вожделению рознь, и то, что ты видела в глазах этих женщин, лишь жажда наживы и стремление к сытой, обеспеченной жизни. Как правило, им всё равно, перед кем раздвигать ноги и под кем стонать. У них, кстати, есть цель, а средство – они сами. Банально, но в большинстве случаев срабатывает.

– Но не с вами.

Его пальцы нежно поглаживают скулы, а затем перемещаются на мои губы, приоткрывая их.

– Не со мной.

– А что сработает?

Вопрос остаётся без ответа, потому что Островский набрасывается на мой рот, нагло присваивая. Никакой нежности, он не осторожничает, проникая глубоко, с жадностью орудуя языком и сталкиваясь с моим. И я уже мало что понимаю, сгорая от желания повторить разрывающее наслаждение и почувствовать его в себе. Зарываюсь пальцами в тёмные волосы, отвечая на поцелуй, и прижимаюсь к горячему телу, обжигающему сквозь одежду. Непослушные пальцы едва справляются с преградой в виде мелких пуговиц рубашки, а когда наконец расстёгиваю её, чувствую под ладонью знакомые шрамы. Они манят меня, приглашая очертить и вспомнить каждый, словно, не прикоснись я к ним, тронусь умом.

Островский слегка толкает меня, а как только упираюсь лопатками в стену, молния на форме движется вниз, а следом по ногам сползают трусики. Отрывается на секунду от моих губ, чтобы зубами разорвать пакетик с презервативом и одним движением раскатать по члену. Подхватывает меня под попу, а я понятливо оплетаю его ногами, чтобы через секунду ощутить в себе толстый орган. Толчки жёсткие, резкие, нетерпеливые. Сегодня осторожным он не будет, имея меня в привычном для него темпе.

Откликаюсь на каждое движение бёдрами стоном, не сдерживая звуки, рвущиеся наружу. Всё, что я для себя определила, оказалось ошибочным. Ни одно убеждение относительно Парето не срабатывает, потому что он сам определяет, что конкретно является верным. Последняя мысль гаснет в сознании, когда тело пробивает разрядом, и я бурно кончаю на его члене. Он же позволяет мне насладиться минутой агонии и идёт к столику с зеркалом. Вероятно, все коттеджи обставлены по общему принципу, потому что в моём имеется такой же.

Опрокидывает меня на столик и рывком входит сзади, отчего выгибаюсь и ощущаю член глубже. Под новым углом всё чувствуется ярче, а каждое проникновение вызывает взрыв, растекаясь по телу. С трудом поднимаю глаза, чтобы поймать взгляд Островского в зеркале и оказаться в капкане похоти. На его шее выступают вены, лоб усеян бисеринками пота, челюсти плотно сжаты, когда он таранит меня членом и набирает обороты, переходя на запредельную скорость. Перед глазами рассыпаются искры, ослепляя яркими вспышками, а по телу растекается безумие, когда мы кончаем одновременно, сплетённые телами и взглядами в отражении.

Парето замедляется, совершая ещё несколько коротких толчков, и упирается лбом между моих лопаток, но не спешит выйти из меня, продолжая пульсировать. И сейчас мне ни грамма не стыдно, потому что невероятные ощущения, которые дарит Константин Сергеевич, выжигают все имеющиеся сомнения. Вероятно, я схожу с ума, если, стоя с его членом внутри, уже желаю повторения. Островский ласково оглаживает мои бёдра, а затем выходит, оставляя неприятную пустоту.

– Ты…

– Свободна, – заканчиваю за него. – Я знаю.

И сейчас слова не кажутся оскорбительными – привычное поведение Парето.

– Ты сегодня имела удовольствие общаться с Вороновым, – говорит, одновременно избавляясь от презерватива, который отправляется в мусорку.

Гриша или Лариса Петровна успели поделиться неприятным инцидентом, произошедшим в торговом центре. Застёгивает ширинку и падает в кресло, притягивая бокал с виски. Я даже не заметила напитка, который, вероятно, стоит здесь со времени приёма.

– Это он со мной общался. Разрешения не спросил.

Подхватываю трусики, надеваю под внимательным взглядом Островского и застёгиваю молнию на форме, готовая покинуть коттедж.

– Что говорил?

– Старался всячески вас очернить.

– И как, получилось?

– Он не сказал ничего нового. Хотя нет, сказал: происхождение вашего прозвища. Вкратце. Более подробно советовал прочесть само́й.

– Прочла? – Островский улыбается, отпивая виски из бокала.

– Да. Вам определённо подходит. – Парето слегка дёргает лицом, одаривая меня вопросительным взглядом и ожидая продолжения. Неужели ему и правда интересно, к каким выводам я пришла? – Если суммировать: цель оправдывает средства, в случае же, когда достижение цели становится невозможным или появляются преграды на пути к её достижению, изменениям подвергаются сами средства. И так до тех пор, пока не будет найден оптимальный вариант на пути к желаемому. Вы из тех людей, кто способен просчитать несколько вариантов, проанализировав каждый, и найти верный в зависимости от сложностей, возникающих в процессе. Уверена, вы ни разу не отступили от задуманного, используя все имеющиеся возможности, но думаю, что кто-то из средств всё же пострадал.

Островский вскидывает взгляд, играя тугими желваками, и я понимаю, что права. Из всего сказанного он отреагировал именно на последнее предложение, что означает – пострадавшие были.

– Всё так, Лена, но цель оправдывает средства только в том случае, если на финише тебя ждёт джекпот или же эта самая цель – залог твоей жизни. Во всех остальных вариациях затраченные усилия не принесут ничего, кроме пустоты, разочарования и осознания собственной никчёмности – именно это и ломает людей. И тебя сломало. – Теперь я замолкаю, ожидая пояснений Парето. – Ты терпела мужа-алкоголика, вкалывала на нескольких работах и ухаживала за чужим родственником. Такой была твоя цель?

– Я лишь хотела, чтобы у моего ребёнка были крыша над головой и обеспеченная жизнь. Такая цель подойдёт?

– Сейчас ты живёшь в отдельном коттедже, получаешь приличную зарплату и затрачиваешь в десять раз меньше усилий. Чувствуешь разницу?

– Да.

– Вот что я называю рациональным распределением сил. Вывод: минимум грамотно приложенных усилий приводят к более эффективному результату.

– В моём случае это вышло случайно, – пожимаю плечами, возвращаясь в тот день, когда сидела на вокзале, не зная, куда двигаться дальше. – Просто Лариса Петровна разглядела во мне человека, который нуждался в помощи. За меня всё сделали, я лишь согласилась на предложенный вариант.

Островский поднимается и не спеша подходит. Заправляет мне за ухо выпавшую прядь, одаривая тёплым взглядом, который я вижу впервые, и прикасается к моим губам, оставляя невесомый поцелуй.

– Иногда всё не то, чем кажется.

– Это вы о себе?

В ответ Парето лишь ухмыляется и со свистом выдыхает.

– Иди. Я привык спать один, а тебе нужно к дочери.

Вновь безропотно подчиняюсь и, схватив куртку, накидываю на плечи, чтобы добежать до соседнего коттеджа, а когда открываю дверь, слышу негромкое:

– Жду тебя завтра.

Не оборачиваясь, выскакиваю на улицу, втягивая ртом морозный воздух. Сегодня страх перед ним окончательно рассеялся, и теперь я знаю, что неделю назад было начало нашей с ним связи. Вопрос лишь в том, что каждого из нас ждёт в конце. Предчувствую, я вновь окажусь в роли проигравшей, а в этом случае новой боли не избежать.

Глава 15

Утром, глядя на себя в зеркало, вновь испытываю стыд, но сейчас имеющий меньший размах, чем неделю назад. Островский прав: когда два взрослых человека делают то, что устраивает их обоих, какая разница, что подумают остальные. Но остальные не знают, чему я бесконечно рада, потому как любой в этом доме будет уверен, что через постель Парето выторговываю для себя более выгодные условия. Расплачиваться своим телом, получая взамен желаемое, стало настолько привычно для этого мира, что, кажется, искренние чувства и притяжение к человеку вызовут скорее настороженность, чем радость.