Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый - Ларри Ян Леопольдович - Страница 62

А Россия говорит, говорит, говорит. Митинги не прекращаются.

— Как выскажемся все, — смеется Евдоха, — тогда и за ум возьмемся!

Я ни черта не понимаю.

Керенский. Родина. Война. Голод. Революция. А что к чему, — разобраться трудно.

— Те же штаны, только назад пуговицами! — говорят все. — Революция прошла, а все осталось по-старому. Даже еще хуже стали жить.

А в городе говорят, говорят, говорят.

Рабочие-большевики кричат о классах, о буржуазии и пролетариате и критикуют Керенского, но путного от них ничего не добьешься. Классы да классы. А дальше-то что?

— Ну, ладно! — говорят у нас на заводе. — Согласны, предположим. Что ж делать-то надо?

— Записывайтесь в партию!

— А дальше?

Насчет «дальше» наши заводские большевики говорят туманно и сбивчиво. Пожалуй, они и сами не знают, что дальше.

— Контроль над производством!

— А еще?

— Землю — крестьянам!

— Ну?

— Мир без аннексий и контрибуций!

— Ну, ну!

— И вообще…

— Задница!

— А ты не ругайся!

— Смотреть на тебя буду?! Всем все роздал, а как ты это сделаешь? Облагодетельствуешь-то как?

— Очень даже просто! Голосуй за большевиков — вот все и будет!

— Эва! Учредилка-то, она когда соберется?

— Соберется!

— Пока соберется — подохнем на фронтах или с голоду. А хрен редьки не слаще.

Начались грабежи среди белого дня.

В соседнем доме самооборона убила двух солдат, забравшихся в квартиру.

На вокзале растоптали ногами солдата, укравшего чемодан.

Говорят, в деревнях жгут помещиков.

Дезертиры гуляют открыто, никого не стесняясь.

— Пусть дураки воюют, а с нас хватит! Помучились!

У меня появился товарищ Вася Котельников. Он старше меня на два года. Ему восемнадцать лет. Он состоит в партии большевиков.

— Ты понимаешь машинку! — просвещает меня Вася. — Тут у нас два класса. Мы и они. Вона они какие квартиры-то заняли. На велосипеде можно ездить. А жрут как? Мы небось на картошке сидим, а у них жаркое не сходит со стола. И ты заметь это: они же как презирают нас. Шляпы понадели и нос кверху. Паразиты ж проклятые. А ты возьми хотя бы табуретку. Дерево, положим, стоит двугривенный, да тебе за работу двугривенный, а продаст он за рупь. Вот тут и есть прибавочная стоимость. Шесть гривен он и положит в карман. Что ж выходит? Обобрал он тебя средь белого дня. Ты работал — тебе двугривенный, а он ручки в брючки — ему в три раза больше. И еще, паразит, презирает. Шляпу носит, провокатор. Вот это и выходят классы. А что другие партии, так это — паразиты форменные. Мешают они только. Я тебя не агитирую, а только говорю: смотри, вот тебе ладонь и все на ней, как стеклышко. У нас простая программа. Мы не запутываем. Ну, впрочем, тебя не примут. Годы еще не дошли.

— Годы что? В декабре мне семнадцатый пойдет.

— А понятно я разъяснил?

— Разъяснил понятно!

— Ну?

— Ей-богу! Сколько я слышал, а ты всех лучше, однако.

— Вот и славно!

— Хорошо растолковал. Этих… в шляпах которые, я всегда терпеть не мог… И без программы не любил.

— Да разъяснять тут нечего. Вот тебе мы, вот тебе они. Простая механика. А другие за буржуев.

— Не спутаю!

Как-то вечером Вася прибежал ко мне и с таинственным видом сообщил:

— Будем драться, кажется… Вся власть советам!

— Учредительное-то не будет, что ли?

— Учредительное — потом, а сейчас — вся власть советам.

— Ври больше! — вмешался в разговор отец.

— Ей-богу, правду говорю! Сейчас только товарищ из Питера приехал. Там уж больше недели наш верх.

— Бреши?!

— Ей-богу, товарищ! Верный человек привез известия.

— А Керенский?

— По шапке! Бои во весь опор. Делов что было! Рязанов — против, Луначарский — против, Зиновьев — против, Ногин — против. А Ленин — за! Ну, конечно, голосовать. Проголосовали — отклонить. Но тут — фронтовики: как отклонить? Опять голосовать. Ну, конечно, приняли.

— Да ты постой! — перебил Васю отец. — Ты толком рассказывай.

— Да я толком говорю. Чего ж еще?

— Спешишь больно! Ты скажи, в чем дело-то?

— Фу-ты, будь ты неладно! Да я ж и говорю: Временное правительство по шапке. Министров — в кружку. Под замок. Вся власть съезду советов.

Драться не пришлось.

В ту же ночь, 20 ноября 1917 года, власть перешла к совету рабочих и солдатских депутатов. На заборах появились плакаты:

Улицы города забиты нестройными толпами прибывших ночью матросов.

Черные от копоти, они проходят, перебрасываясь шуточками, весело скаля зубы.

На тротуарах стоят горожане, одетые в меховые шубы, стройные барышни, чиновники, гимназисты, старые барыни.

— Братишки, — кричит приземистый матрос с черными усиками, — глянь, девочки какие. Сахар. Недаром Митька-то поторапливал.

На тротуаре покашливают, барышни, сердито хмуря брови и краснея, прячутся за спины других.

Заметив на углу попа в енотовой шубе нараспашку, один из матросов, покинув ряды, бросился к попу, широко открыв могучие объятия.

— Батюшки, — закричал матрос, как бы встретив родного брата после десятилетней разлуки, — товарищ поп, дорогой ты мой, простудишься ведь. Шел бы ты, милуша, домой.

Поп юркнул в толпу.

Матросы остановились против нас, в кинематографе «Форум». Вася Котельников, взволнованный прибытием, тянет меня к матросам:

— Пойдем! Поговорим с ребятами! Из самого Питера прикатили.