"Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - Федотов Антон Сергеевич - Страница 1010

Дома поужинали немного пригоревшими котлетами — Таня пока я был в клубе озаботилась. Ничего, вполне съедобно, кроме того — приятен сам факт такой заботы. Спать подружка сегодня зачем-то решила на диване, в обнимку со мной, что было немножко неловко, но бесспорно приятно. Засыпая рядом с сопящей Таней, думал об алкаше и потенциальных проблемах. Он ведь вполне может себя накрутить вплоть до массового убийства топором всех, кто под руку подвернется — ишь, б*я, доченьку у ублюдка отобрали с целью захвата жилплощади. Да ты про ее существование помнишь три минуты в неделю, тварь, а остальное время под себя ссышь! Буквально! Пойду-ка я наверно завтра к Филу, может найдет мне съемное жилище в квартале-другом отсюда. Не очень легально и точно очень дорого, да, но если кто-то меня осудит, получит в лоб залп грустных Таниных историй о том, насколько родитель-алкаш плохая штука и горький вопрос от пионера «почему так, уважаемые взрослые?».

Не удержавшись, чмокнул подружку в наполовину прикрытый распущенными на ночь волосами лоб и пошел в коридор — звонить фарцовщику, не отходя, так сказать, от кассы. Если он дома, конечно. Как только я подошел к телефону, тот зазвонил. Половина одиннадцатого! В эти времена интернета нет, а завтра — рабочий день, значит случай воистину важный!

— Ткачёв!

— Не спишь? — раздался нелогичный, но общепринятый вопрос Полевого.

— Не сплю, строю планы на будущее, — честно ответил я.

— Вноси коррективы! — жизнерадостно хохотнул он. — Завтра в девять жду вас с отчимом в Доме Союза писателей. Адрес знаешь?

— Таксисты знают! — уверенно ответил я. — Это значит…

— Это и значит! — подтвердил Борис Николаевич. — Одну рекомендацию я написал, вторую — Николай Николаевич Носов, а третью — сам Михаил Александрович Шолохов! Цени!

— Ценю! — заверил я его. — Памятник вам поставлю, Борис Николаевич!

— Много вас таких, ставящих, всю Москву мной застроите! — хохотнул он. — Документы сразу все бери, какие есть, на всякий случай, заявления с отчимом прямо на месте напишите.

— А фотографии для членского билета?

— Это есть. Все, у меня дела еще, только отмечать не вздумай — вид у тебя завтра должен быть образцовый, понял?

— Так точно, Борис Николаевич!

— До завтра тогда!

И он повесил трубку.

Ааа!

Телефон зазвонил снова.

— Ткачёв! — старательно подавляя ликующие вопли, ответил я.

— Опередил Борис Иванович? — спросила собеседница в виде Александры Николаевны Пахмутовой.

— Опередил! — подтвердил я. — Завтра в девять утра иду «приниматься»!

— Ну и приходи! — одобрила она. — Молодец, Сережка! — и она повесила трубку.

Странно, но ладно — придет посмотреть наверное, поболеть.

Посмотрев на трубку — все желание звонить Филу как отрезало — набрал номер Судоплатовых.

— Судоплатов!

Это, видимо, старший — голос погрубее и потусклее, от возраста.

— Здравствуйте, Павел Анатольевич, это Сережа Ткачев.

— А, будущий внук! Когда знакомиться придешь? — голос стал оживленнее.

— Могу хоть завтра, но я бы лучше с мамой пришел, когда ее выпишут — полным, так сказать, комплектом. А то обидится на меня еще.

— Это ты правильно, лучше с мамой прийти, — одобрил будущий приемный дед. — Читал тебя, молодец! Сейчас Толю позову.

И он клацнул трубкой о поверхность.

— Алло!

— Дядь Толь, извините, что поздно, но нам с вами и всеми документами завтра к девяти обязательно нужно прибыть к Дому Союза писателей. В члены будут принимать.

— Ничего себе! — удивился он. — Поздравляю, Сережка! Не волнуйся, завтра в половину восьмого буду у тебя!

— Спасибо, дядь Толь! — поблагодарил я, аккуратно положил трубку на место, прокрался в комнату, взял там «Эрику» и с ней пошел на кухню — а как тут уснешь? Завтра начинается совсем другая жизнь!

Глава 27

По пути к Дому Союза читал свежую «Правду», где продолжали пинать павшего Солженицына. Что поделать — многим он уже успел своим НЛП мозги промыть, вот и торопятся деятели откреститься. Не осуждаю — система должна уметь прощать! Забавно, что несоответствие по срокам кровяки с вещей и с багажника как-то никого не заинтересовало — калининградская милиция радостно схватилась за возможность отчитаться о прорыве, Щелоков, судя по всему, отчитался перед старшими товарищами, они дали отмашку в «Правду», и теперь, даже если особо дотошный следак настолько себе враг, что начнет толкать версию с подставой, его быстро «замолчат» — уж больно громким получилось дело, о нем и по телевизору уже говорят.

— Короче, вакантное место решили отдать мне! — подвел я итог.

— Борис Николаевич вчера сразу после тебя звонил, рассказывал, что МинКульт ветераны со всех уголков СССР телеграммами заваливают — как по официальным каналам, так и в рамках, так сказать, частной инициативы, — пояснил сидящий на переднем сиденье дядя Толя. — «Наведите в своем Союзе порядок, да возьмите туда Сережку Ткачева!» — процитировал он лейтмотив общественного запроса.

— Очень благодарен дедушкам и бабушкам! — улыбнулся я.

— Кому расскажи — не поверят, — улыбнулся он в ответ.

— «Сережку Ткачева», значит? — не утерпел таксист, сложил два и два. — А что, пионеров в Союз принимают?

— Если диктующий свою неукротимую волю всему миру рабочий класс решил, что хочет видеть меня членом Союза, кто ему помешает? — хохотнул я.

— И вправду писатель! — оценил таксист, нашарил в кармане бумажную «трешку» и протянул мне. — Ну-ка подпиши! А я думал ты только композитор, мне книжки как-то не очень.

— Каждому свое! — не стал я его осуждать и написал на купюре «Доброго пути! Ткачёв».

Таксист пожеланию обрадовался, и «трояк» аккуратно убрал во внутренний карман, заодно поделившись мнением:

— Зае… — он осекся и попробовал снова. — Хорошие песни, нам с женой очень нравится! Напиши про нас, таксистов, чего-нибудь!

— Обязательно! — с легкой душой пообещал я.

Вот она, святая святых советского Слова, прямо напротив Третьяковки, куда мы с Таней пойдем в это воскресенье — саморазвиваться. Проходя мимо памятника Толстому (который Лев, а не почти-современник), потер дедушку за локоть — на удачу. А вот христианского непротивления злу нам не надо — это для совсем пацифистов.

— Нервничаешь? — спросил нервничающий дядя Толя.

— Если здесь нужно приносить писательский аналог клятвы Гиппократа — я ее не знаю, — улыбнулся ему я.

А чего нервничать? Все решено, пришел-получил-спасибо-до свидания.

У входа нас встретил дымящий папироской Полевой, красноглазый и морщащийся на неяркое ноябрьское солнышко.

— Здравствуйте! — поручкались.

— Сейчас пойдем, — стряхнул пепел в урну классик. — Только Михаила Александровича дождемся.

За забором припарковалась «Волга», и из нее выбрался не такой уж и пожилой, шестидесятитрехлетний, во всех смыслах высоколобый, классик советской литературы.

— Очень интересные ощущения испытываешь, когда видишь перед собой того, кого проходят в школе! — пока Шолохов энергично топал к нам, поделился я эмоциями. — Что-то вроде щенячьего восторга. Неловко даже как-то!

— Это пока, а потом будешь с нами водку запросто пить! — подмигнул мне Полевой, выкинул окурок, и мы пошли навстречу классику.

Поздоровались, я был награжден великодушным кивком и рукопожатием, а Судоплатов-младший — припечатан:

— Похож!

На этом процедуру знакомства сочли успешно завершенной, и пошли внутрь.

— Готовься, начинающий писатель Ткачев, сожрут тебя теперь наши акулы! — начал запугивание Михаил Александрович.

— А я в ЦДЛ не пойду, поэтому они меня никогда не найдут, — улыбнулся я.

Полевой с Шолоховым хохотнули. Последний одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Фельетонист!

Воспользовавшись моментом, адаптировал анекдот про сифилитика и филателиста, переиначив в «фельетониста». Теперь хохотнули уже все трое, и мы зашли внутрь. Вот здесь казенщины намного меньше, упор сделан на уют и дизайн «под старину». По ковровой дорожке дошли до двери, и Полевой, открыв, кивнул заходить.