"Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - Федотов Антон Сергеевич - Страница 1017

— Она бледная, глаза раздражает яркий свет, и у нее ничем необъяснимые головные боли, — перечислил я симптомы. — Наши доктора просто не пытались искать именно аневризму. Давайте соберем предварительный консилиум, и наши профессора проверят Надю как смогут. Уверен, зная, что именно искать, они быстро подтвердят мои догадки.

Какая отвратительная, скептически-скучающая рожа!

— Екатерина Алексеевна, ну я же не идиот, чтобы бить в набат не будучи уверенным, что прав на сто процентов. Я же к вам без очереди вломился, обидев целую кучу уважаемых людей. И мне очень за это стыдно — готов принять любое наказание вплоть до отправки в колонию для несовершеннолетних с целью перевоспитания мерзкого малолетнего врунишки и паникера! Но очень вас прошу, если ничего не делать — Надя умрет от инсульта не позднее середины марта!

Фурцева пожевала губами и вздохнула:

— Сережа…

Насупившись, пробурчал:

— Я учу японский, и они чью-то жизнь вымаливают вот так! — встав со стула, упал на пол коленями, ладонями и лбом.

— Ты чего удумал, придурок?! — взревела Фурцева и кинулась меня поднимать, по пути уронив что-то со стола. Схватив меня за руку, мощным рывком (больно!) подняла на ноги и отвесила подзатыльник. — Советскому министру кланяться собрался?! Дурак! — сгребла в пахнущие французскими духами объятия. — Ты чего удумал-то себе?

— Я не удумал и это не мракобесие! — пробубнил я ей в солнечное сплетение. — Это — объективная медицинская наука!

— А у академиков наших — не наука? — спросила она, отодвинув меня на расстояние вытянутых рук и давя взглядом. — Ты что думаешь, все вокруг слепые? Мы ее всем показывали!

— Я же говорю — у нас это не лечат! — шмыгнув носом и вытерев слезы, повторил я. — Я — патриот! Если я маму после аварии забыл, а преданность нашему делу — нет, значит это — самое важное! — сжал кулаки, закусил губу и отвел взгляд, изо всех сил давя на жалость пожилой женщины. — И Надя — одно из орудий нашей идеологической войны с Западом! Да, наша медицина отстает, но это компенсируется ее полной доступностью каждому жителю СССР. И прогресс не остановить — однажды и мы начнем аневризму лечить. А пока наши профессора могут консилиум сознательно запороть, чтобы не расписываться в собственном бессилии!

— Да что ты такое говоришь?! — жалобно протянула Фурцева, снова прижав меня к себе и почти сразу отстранив. — Домой иди, а лучше — в больницу, к маме! Не волнуйся — и консилиум будет, и лечение заграничное. Но если с ней все нормально!.. — она показала мне кулачок.

— Если с ней все нормально — я буду самым счастливым человеком в мире! — кивнул я. — Спасибо, Екатерина Алексеевна.

— И не вздумай больше никому поклоны бить!

В себя я пришел в коридоре — приемная как-то пролетела мимо перегруженного сознания. Вытерев слезы, широко улыбнулся обиженно смотрящим на меня товарищам:

— Екатерина Алексеевна — хороший человек!

Эпилог

— Дядь Толь, а как «Голоса» слушать? — спросил я отчима, прислушиваясь к помехам, издаваемым установленным в «Москвиче» радио. — Кручу, а никакого толку.

— Из машины не поймаешь, — ответил отчим, я остановил выбор на «Маяке», и он спросил. — А тебе зачем?

— Надо же знать, что про нас врет стратегический противник, — пояснил я.

Едем мы на дачу — дорога весьма приличная, и участок расположен буквально в паре километров от ближайших девятиэтажек. Часть — в процессе строительства. Расползается Москва, году к 2200 всю Россию собой заполнит.

У дяди Толи на машину оформлена генеральная доверенность, но пользоваться в личных целях он машиной стесняется. Придется успокаивать его дальше:

— Дядь Толь, вот посмотри на меня — ну какой из меня ребенок? Я стараюсь, и мама старается, но это уже все равно немножко не то, — грустно вздохнул я. — Я этого не помню, но она меня, считай, ровесницей родила, и всю жизнь на меня и угробила. Моя благодарность за это безгранична, но всем будет лучше, если я съеду, когда немного подрасту. Дослушайте, пожалуйста! — попросил собравшегося перебить отчима. — И лучше — персонально мне. Будь мама одна, мне было бы совестно от нее уезжать, а так у нее будете вы и настоящий ребенок. Понимаете? — серьезно посмотрел ему в глаза.

— Кажется, понимаю, — вздохнул он.

— Вы — не альфонс и не примак, — отчим вздрогнул — ключевые слова наконец-то прозвучали! — а я продолжил. — Нормальный мужик, и я вижу, насколько для вас мучительна вся эта ситуация. Давайте зайдем с другой стороны: вот вы — будущий кандидат наук, сын генерала — и неважно, насколько подло Родина поступила с Павлом Анатольевичем — народ его как исторического деятеля сильно уважает! — не говоря уже о жутком дефиците приличных мужчин в СССР. Не пьете, опять же! Вы, как ни крути — завидный жених!

Судоплатов гоготнул.

— А мама — классическая мать-одиночка с наиболее мерзкой формой «прицепа» в виде пацана-подростка. Вы же не знали, как все обернется, когда к нам тогда пришли? Значит — пришли от чистого сердца, приняв сложное жизненное решение. Я вас за это — уважаю и ценю. Всё!

— Ты как-то мрачно смотришь на мир.

— Диалектично — мы же в СССР! — хохотнул я. — Давайте стараться лучше ладить и относиться к этому всему проще, дядь Толь. Вы право на свою долю заботы еще получите, когда я на ком-нибудь женюсь и переключу внимание туда. А пока, пожалуйста, позвольте мне возместить маме тринадцать потраченных на меня лет.

— Да все нормально! — потрепал он меня по плечу.

— Кстати о возмещениях! А правда, что наше правительство уже много лет не возвращает долги Госбанку, то есть — печатает деньги, отчего рубль теряет покупательную способность?

— У нас об этом все знают, — кивнул дядя Толя. — Но говорить об этом не принято.

— А правда, что при Сталине сразу после войны все долги Госбанку постарались вернуть как можно скорее?

— Это правда, — подтвердил он.

— А почему не возвращают теперь?

— Я полагаю, что надеются на скорое наступление коммунизма, — улыбнулся отчим.

— Логично! — оценил я. — Коммунизм-то он все спишет. А пока наслаждаемся невидимой, но вполне ощутимой инфляцией с риском получить полный экономический коллапс через пару десятилетий. Печатая деньги, ленивые старики прожирают моё будущее!

— Это — очень опасные слова, Сережа, — предупредил меня Судоплатов.

— Ты же мне приёмный папка! — светло улыбнулся я ему. — С кем еще мне разговаривать на самую интересную в мире тему «как нам обустроить Россию»?

Дядя Толя заржал, и мы остановились у давно не крашенного «пятистенка», я вышел, надел на голову «лыжную» шапку и застегнул драповое пальто — зима же! Штакетник и ставни когда-то были синими, шифер на крыше частично потрескался и потемнел, печная труба лишилась пары кирпичей. Утопая в снегу по щиколотку, прошли к уныло согнувшемуся, подгнившему забору.

— Еще косаря полтора-два уйдет! — оценил я на «выпуклый глаз». — И заметьте, дядь Толь — натурально в серую зону, без налогов и прочего — я как бы вынимаю их из экономики, а бригадир дядя Савелий зашивает в матрас. Все, избыточная и совершенно бесполезная монетарная масса успешно создана!

— Крепко же тебя капитал пожирает! — стебанул меня Судоплатов.

— Невыносимо! — согласился я. — Куда мне столько? А если нас всех, членов, сложить вместе? И у всех избыточная монетарная масса скапливается!

Декабрьская проверка счета порадовала двадцатью двумя с копейками тысячами рублей — тут и песни, тут и первая половина благополучно напечатанного в «Юности» «Бима», и стабильно поставляемые «Литературке» стишки, и уже две недели как публикуемый маленькими кусочками «Миша Добрин» в «Пионерской правде» — сказка от какого-то мальчика это одно, а сказка от члена Союза — совсем другое, вот и взялись. Мне платят за каждый выпуск газеты, и они совсем не против публиковать следующие части прямо по мере написания. Попросил сделать паузу в год после второго тома — «дать героям подрасти» и пообещал что-нибудь еще. Словом — еще один стабильный источник «бумажного времени» благополучно найден.