Безжалостный принц (ЛП) - Саммерс Фейт - Страница 36

— Это на левом крыле, — отвечает она. — Ты выглядишь лучше, чем когда я оставила тебя вчера вечером, — замечает она.

— Я? — спрашиваю я, притворяясь невинной. Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Раньше, когда я смотрела на себя в зеркало в ванной, моя кожа светилась, как лампочка.

— Да, в хорошем смысле. Ты в порядке?

Когда я киваю, она нежно сжимает мою руку. Это все, что она делает. Она больше ни о чем меня не спрашивает.

Мы проходим через атриум, а затем спускаемся по широким мраморным ступеням, ведущим в зал, где я примеряла свое свадебное платье. Мы попадаем в зал и продолжаем спускаться по тропинке к другой лестнице. Они каменные и ведут к большим дубовым дверям, которые всегда были заперты. Когда я их видела, я думала, что они ведут наружу. Видимо, нет. И сегодня двери не заперты. Кэндис широко распахивает дверь, открывая зал. То, что я вижу внутри, захватывает мое дыхание.

Искусство.

Это лучшее слово, которое я могу использовать, чтобы описать сцену передо мной. Искусство.

Искусство в изобилии. На стенах повсюду висят картины маслом. Мы заходим, погружаясь в великолепное произведение искусства, которое заставляет мои нервы напрягаться и покалывать.

Картины представляют собой смесь пейзажей и людей. Поскольку я так люблю пейзажи, меня больше тянет к ним. Я узнаю некоторые места. Они в Италии. Флоренция, Верона и Сицилия. Все такие красивые.

— О Боже, — бормочу я и поворачиваюсь лицом к Кэндис. — Они восхитительны.

— Да, мать Массимо была настоящей художницей.

Меня охватывает удивление.

— Это все нарисовала его мать?

— Да, она была невероятной. Вон там изображена я, когда была маленькой, играющей с мальчиками, — говорит она, указывая на одну из больших картин слева от нас.

На ней изображены пятеро маленьких детей, бегущих по лугу, маленькая девочка, четыре мальчика и золотистый ретривер.

Мы подходим ближе, и она указывает на мальчика, который ближе всего к собаке.

— Это Массимо. Ему здесь, должно быть, было восемь, может, семь.

Я замечаю, как сверкают его голубые глаза. Но яркая улыбка на его лице, это что-то чуждое мне.

— Это все действительно потрясающе, — говорю я.

— Так и есть. Думаю, Массимо подумал, что тебе здесь будет уютнее. Он пришел сюда пораньше, чтобы закончить обустраивать комнату для тебя, — отвечает она.

У меня пересыхает во рту.

— Что? Он подготовил для меня комнату? — Я смотрю на нее с недоверием. Она кивает.

— Это было больше похоже на музей. Он никогда никого сюда не приглашает. Но он принес их сюда на днях, и я помогла ему убраться.

Она указывает на угол комнаты. Я поворачиваюсь и вижу стопку коробок и мольберт, установленный у большой арки с видом на пляж.

Коробки кажутся знакомыми. Я подхожу к ним и ахаю, когда узнаю их. Они мои. Мои коробки, в которые я упаковала свои картины и все свои художественные принадлежности. Все, что я собиралась взять с собой во Флоренцию. Осознание заставляет меня броситься туда. Коробки открыты и расставлены, чтобы я могла закончить расставлять содержимое. На лице Кэндис сияет яркая улыбка. Неконтролируемая слеза течет по моей щеке, когда я хрипло выдыхаю.

Я не осознавала, насколько я скучала по своему искусству. Иметь свою одежду было приятно и успокаивало мой разум. Но… это успокаивает мою душу.

— Эй, — говорит Кэндис, когда я вытираю слезу ладонью. — Ты в порядке, Эмелия?

— Нет, — отвечаю я, потому что это правда. Я не в порядке.

Этот акт доброты вверг меня в штопор, в водоворот перемен. Я не знаю, что правильно, а что нет, и кому доверять. Было бы легче ненавидеть Массимо, если бы он вел себя как монстр, которого я встретила в кабинете отца. Тот самый монстр, который запер меня в той комнате и приковал цепью к кровати. Голой, чтобы преподать мне урок. Было бы легче, если бы он был действительно ужасен. То, что он делает это для меня, заставляет меня задуматься, что я должна чувствовать.

— Будь сильной, Эмелия. Будь сильной и слушай свое сердце.

— Я не знаю, Кэндис. Если бы я послушала свое сердце, это заставило бы меня предать отца. Боже… Я, наверное, сказала слишком много.

Она качает головой.

— Думай о себе. Ни о ком другом. В конце концов, это то, что тебе нужно сделать, чтобы выжить в этой игре. Ты не можешь думать ни о ком другом. В тот момент, когда ты это сделаешь, ты потеряешь себя. — Она хлопает меня по плечу и ободряюще улыбается. — Я оставлю тебя, чтобы ты заново познакомилась со своими вещами.

Она коротко кивает мне. У меня снова возникает ощущение, что она уходит, потому что не хочет больше ничего говорить.

Я смотрю ей вслед. Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своими мыслями и красотой окружающего меня искусства.

Сделав глубокий вдох, я решаю окинуть взглядом картины на стенах. Я хочу увидеть, какой женщиной была мать Массимо, прежде чем погрузиться в собственную картину.

Я подхожу к картине, которую Кэндис показывала мне ранее, и обнаруживаю, что смотрю на Массимо, на его глаза. По тому, как рисовала его мать, я могу сказать, что она работала с эмоциями. Это заложено в мазках кисти картины. Оттенки и градиенты, которые она использовала в фоновой текстуре, все вместе создают свою собственную историю. Это был счастливый день, который она нарисовала.

Массимо сказал, что мой отец позаботился о том, чтобы его семья потеряла все. Это было за день до того, как это случилось с ними.

Что на самом деле сделал мой отец? Какую жестокую вещь он совершил? Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что не знаю его. И я не знаю, кто монстры в этой истории.

Я думала, что это мой будущий муж.

Теперь я в этом не уверена.

Я действительно Princesca в башне, если я продолжу притворяться, что считаю своего отца святым. Я знаю, что он испачкал руки. Я знаю, что он делал плохие вещи.

Однако он, должно быть, совершил чистое зло, раз Массимо и его семья так нас ненавидят.

В самом глубоком уголке моего сердца есть место, которое не хочет, чтобы он меня ненавидел.

Глава девятнадцатая

Массимо

Я захожу в коридор и вижу ее.

Я был прав. Она здесь выглядит как дома. Так же, как и картины Ма выглядят как дома.

Эмелия настолько поглощена своей живописью, что не слышит, как я вхожу.

У моей матери было то же самое. Она терялась в своей работе. Я видел примеры работ Эмелии, когда просматривала коробки на днях, но наблюдать, как она создает что-то вживую это совсем другое.

У нее на мольберте установлено большое полотно. На нем она нарисовала бурное море на фоне ночной тьмы и черную как ночь лошадь с тусклыми крыльями, скачущую по воде. Это темная фантазия.

Она на мгновение бросает взгляд на море снаружи. На фоне ночи оно движется в тенях, совсем не похожих на ее картину. Но это то, что она видит, то, что она все еще видит, продолжая смотреть в арку.

Мой взгляд скользит по ее телу, пока ее маленькое платье задирается к ее заднице, и я думаю обо всех способах, которыми я брал ее прошлой ночью. Я мог бы продолжать, но я уничтожил ее. Я покинул ее постель сегодня утром в состоянии конфликта и, должно быть, целый час наблюдал, как она спит, прежде чем встал и пришел сюда, чтобы разобраться с этим местом. У меня была эта идея на днях, но я не был уверен, что готов поделиться этой частью себя.

Теперь, когда я вижу ее здесь, я рад, что сделал это.

Я останавливаюсь в нескольких шагах. Она не замечает моего присутствия. Мне это не нравится, потому что к ней может подкрасться кто угодно. Не то чтобы это могло произойти здесь.

— В воде лошадь? — говорю я как можно спокойнее, но она подпрыгивает, вздрагивает и поворачивается ко мне лицом, схватившись за грудь. Не знаю как, но сегодня она выглядит красивее, чем когда я ее оставил сегодня утром.

— Я не хотел тебя напугать, — произношу я.

— Ты дома, — выдыхает она.

— Я дома. Видишь? Больше не нужно гадать, где я. Пришел сразу после работы. — Это небольшая невинная ложь, и ей вовсе не обязательно знать все подробности.