От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое - Никонов Вячеслав - Страница 323

«С Германией и Японией, лежащими в руинах, – подчеркивает Миршаймер, – Советский Союз возник из Второй мировой войны как потенциальный гегемон в Европе и Северо-Восточной Азии… Если какое-то государство имело веские основания хотеть управлять Европой, это был Советский Союз в 1945 году. Он дважды подвергался вторжению Германии в течение тридцати лет, и каждый раз Германия заставляла его платить огромную кровавую цену. Никакой ответственный советский лидер не упустил бы возможность стать гегемоном Европы по итогам Второй мировой войны.

Гегемония, однако, был невозможна по двум причинам. Первая, учитывая огромный ущерб, который Третий рейх нанес советскому обществу, Сталин вынужден был сконцентрироваться на реконструкции и восстановлении после 1945 года, а не на новой войне. Поэтому он сократил численность советской армии с 12,5 млн в конце Второй мировой войны до 2,87 млн к 1948 году. Вторая, Соединенные Штаты были исключительно богатой страной, у которой не было ни малейших намерений позволить Советскому Союзу доминировать в Европе и в Северо-Восточной Азии».

Контуры послевоенного мира, как его хотели бы видеть в Москве, прорабатывались при общей координации Молотова тремя правительственными комиссиями: Ворошилова – по условиям перемирия, Майского – по репарациям, Литвинова – по мирным договорам. В их многочисленных рекомендациях не было ничего угрожающего Западу, советские представления о послевоенном мироустройстве допускали возможность «полюбовного» раздела сфер влияния с недавними союзниками.

Запад не мог бы предъявить Сталину длинный список нарушенных обещаний и обязательств. Ему инкриминировали политику в странах Восточной Европы. Он действительно обещал проводить там выборы. Он их и проводил. Другое дело, что Запад не устраивали их результаты, и Москву обвиняли во влиянии на их исход. Такие обвинения не были безосновательны. Как и обвинения из Москвы во вмешательстве оккупационных сил и администраций союзников во внутриполитический и избирательный процесс в странах Западной Европы. В 1951 году Черчилль поразил одного из своих личных секретарей, заявив, что «Сталин никогда не нарушал слово».

Следует подчеркнуть, что до 1947 года Москва избегала коммунизации восточно-европейских стран. Эрик Хобсбаум справедливо замечал: «Даже в 1945–1947 годах уже можно было понять, что СССР не строил планов экспансии и не рассчитывал на какое-либо дальнейшее расширение коммунистического влияния за пределы, оговоренные на конференциях 1943–1945 годов. И действительно, даже там, где Москва контролировала зависимые от нее режимы и коммунистические движения, они не были особенно склонны строить свои государства по образцу СССР, а создавали смешанные экономики под руководством многопартийных парламентских демократий, весьма отличавшихся от „диктатуры пролетариата“ и еще более – от однопартийной диктатуры».

В чем в СССР явно ошиблись, так это в оценке степени готовности Запада поддерживать и после окончания войны сколько-нибудь пристойные отношения с Советским Союзом, терпеть наличие у нас собственной зоны влияния. Печатнов отмечал, что «советские эксперты недооценили солидарность Запада, особенно перед лицом угрозы расширения советского влияния. Их поглощенность американской финансово-экономической экспансией помогла „проглядеть“ другую – военно-стратегическую экспансию США, связанную с новым глобальным пониманием ими своих интересов безопасности и угроз этим интересам. Этот же экономический детерминизм приводил советских экспертов к преувеличению западной заинтересованности в развитии торговых связей с СССР. Не оправдались и расчеты на сохранение советской сферы влияния открытой и ограниченной… В Вашингтоне готовились к худшему, а в Москве – к лучшему, и это не сулило большого взаимопониманием в будущем».

Свою роль в развязывании войны сыграла Великобритания, хотя скорее больше лично Уинстон Черчилль.

Многовековая британская политика, основанная на том, чтобы создавать противовес сильнейшей континентальной державе Европы, дала себя знать и на этом этапе истории. Причем Черчилль несся к «холодной войне» впереди американского паровоза. Причем Трумэн против этого совсем не возражал.

Филипп Денисович Бобков, который возглавит одной из ключевых управлений в КГБ, жестко и образно обозначит, как в СССР оценивали роль Черчилля: «Трумэну нужен был кто-то (как когда-то Черчиллю нужен был Гитлер), кто мог бы исполнить роль „бешеного пса“ ситуации».

Правда, роль Соединенного Королевства явно померкла на фоне двух поднявшихся сверхдержав – США и Советского Союза. Аверелл Гарриман писал, что Великобритания «заложила свое будущее, чтобы заплатить за войну, и теперь была на пороге банкротства… Она настолько слаба, что ей придется следовать за нашим лидерством… сделает все, на чем мы будем настаивать, и не будет рисковать в одиночку». Мягкое устранение Британской империи как глобального конкурента в рамках «союзничества» во многом и было сутью американской политики.

Причины превращения Второй мировой войны в холодную войну были не в Москве и даже не в Лондоне – при всей очевидной подстрекательской роли Черчилля, сама Великобритания в послевоенном мире не могла производить тектонических изменений, ее силы были уже не те.

Главные причины надо искать в Вашингтоне.

Американская экономическая и военная мощь, монопольное обладание ядерным оружием подвигли Соединенные Штаты к практическому решению вопроса о своем глобальном доминировании. К занятию места на вершине глобальной пищевой цепочки.

Опыт Второй мировой способствовал масштабному сдвигу в американской внешнеполитической стратегии – от довоенной концепции континентальной обороны, или обороны только Западного полушария, к концепции глобальной обороны. Как скажет Джордж Маршалл, когда станет госсекретарем, «на практике мы не можем более удовлетворяться обороной полушария как основой нашей безопасности, мы должны заботиться о мире во всём мире».

Со времен великих географических открытий борьба за мировое господство была борьбой за господство в Европе. Естественно, Соединенные Штаты, приступая к созданию системы собственной гегемонии, уделили Европе повышенное влияние. Так Западная Европа, включая колониальные империи, оказалась в американской орбите влияния – в «альянсе демократий».

Но США себя видели хозяевами и в Тихом океане, и в Восточной Азии, и в Латинской Америке. Имели глобальное военное присутствие, наращивали военную мощь. И Вашингтону необходимо было обоснование для поддержания глобальной военной машины. «СССР с его огромными военными ресурсами и чуждой идеологией представлялся идеальным функциональным эквивалентом фашистской угрозы, дающим как нельзя более подходящее и единственно возможное оправдание дальнейшего наращивания американской военной мощи», – справедливо замечал Печатнов.

Ощущение собственного всемогущества подкреплялось монопольным обладанием ядерным оружием. Бомба стала одним из важных факторов начала «холодной войны». Удивительно, но эту мысль точно сформулировал Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, либеральный глава МИД при Горбачеве: «Для меня, однако, совершенно очевидно, что первая строка этой истории была написана атомными „чернилами“. И уж никто, наверное, не возьмется оспаривать тот факт, что отнюдь не в Советском Союзе разработали первый их рецепт, что не наша страна начала гонку ядерных вооружений, не раз подводившую „холодную войну“ к порогу войны „горячей“… Не мы первые взорвали атомную бомбу. Не мы призвали к „холодной войне“ против недавних союзников. Не мы начали эту войну, надолго рассекшую Европу и Германию „железным занавесом“».

Сталин мог бы предъявить очень длинный список нарушенных обязательств Запада. Экономическая помощь не только не была предоставлена. СССР сразу оказался под жесткими экономическими санкциями, которые исключали саму возможность не то, что помощи, а элементарного экономического сотрудничества с Западом.

Если у СССР не было планов нападения на западные страны, то у западных стран с мая 1945 года планы войны с Советским Союзом были.