Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг - Качур Катя - Страница 22

– Если бы т-ты был К-корзинкиным, ты бы н-назвал свою д-дочь Златой? – спросил он как-то старшего брата, ворочаясь ночью в постели.

– Если бы я был Корзинкиным, я бы сразу удавился, – ответил Родион и, как всегда в долю секунды, провалился в могучий здоровый сон.

Глава 17. Прыжок

Прапор Курбатов наслаждался овечьей покорностью новобранцев и кромсал воздух луженой глоткой:

– Копаем па-а периметру, вдо-оль забора на глубину а-адин метр. Трениру-у-емся рыть а-акопы и па-амагаем воинской части заменить тру-у-убопровод! На первый-второй ра-асчитайсь!

Отряд из десяти человек по нехитрому плану встал в шахматном порядке. Прапор прошел мимо каждого, заглядывая в лицо, сверяя со списком и тренируя речевой аппарат на свежих фамилиях.

– Протейко! – рявкнул он в рожу широкому рязанскому парню.

– Я!

– Начнешь копать от флажка!

– Есть.

– Неряшев! – Курбатов уткнулся в грудь долговязому сизому хлопчику.

– Я!

– Отступаешь от Протейко два метра и роешь траншею вправо!

– Есть!

– Гринвич! – командир поравнялся с Родионом.

– Я!

– Берешь правее от Неряшева и хуячишь дальше!

– Есть!

– Абдуд… Абудж… Абуджам…

– Абдуджамилов Абдунахазар, – выкрикнул маленький таджик, потерявший надежду на то, что его фамилию воспроизведут грамотно.

– Абдуд Жамилов, – прапорщик осмотрел солдатика сверху вниз, – как тебя мама-то называет?

– Абик, эээ. Абик Абдуджамилов, – дружелюбно разъяснил таджик.

– Ты че, из аула? – усмехнулся Курбатов.

– Так точно, командир, эээ.

– Че, баранов стриг?

– Лечить баран! – пояснил добродушный таджик. – Болеть баран, я лечить, эээ, ветеринар я учить.

– А тут еще один лечитель есть, так? – харкнул в траву прапор. – Кто из вас?

– Я – студент мединститута, – отозвался Родион.

– А в армию нахера пошел? Для вас же, студентиков, военная кафедра. Отъехал на пару месяцев и снова сиди с мамочкой. – Курбатов ковырял его стальными лезвиями зрачков.

– Решил и пошел, – буркнул Родька, – отслужу, вернусь на факультет.

– Ну, эт если тебе мозги тут не отобьют, – усмехнулся командир.

– Пусть попробуют. – Родион изнывал под палящим солнцем.

Прапор сделал шаг навстречу и коротким хуком пробил Родьку под дых. Тот крякнул, согнулся от неожиданности и молниеносно врезал Курбатову в челюсть. Командир отпрянул, сплюнул кровавую слюну и растянул красный рот в улыбке.

– Ниче, студент, зачет. Выроешь пятьдесят метров, посидишь пару суток на гауптвахте, а еще раз высунешься – на три года в дисбат.

– А м-мы п-прыгать когда-нибудь б-будем или т-только т-траншеи рыть? – раздался неуверенный голос сбоку.

– Это кто здесь такой умный? – Прапор был злой и веселый.

– Г-гринвич, – отозвался худой солдат в прилипшей к груди гимнастерке.

– Еще один Гринвич?

– Еще од-дин.

– Родственники?

– Б-братья.

– А тебя че, щуплый, все детство в подвале держали и барабашкой пугали? – Курбатов вразвалку подошел к Илье под гогот сослуживцев.

– Он перенес тяжелую болезнь! – вступился за Илюшу Родион.

– А тебя никто не спрашивает, Гринвич! Я с родственником разговариваю.

С тех пор к Илюше прилипло погонялово «Родственник». Гринвич был один – Родион: тертый, мощный, с железным прессом, негласный любимчик Курбатова, который все время вызывал срочника на чисто мужские разборки вне устава и неизменно получал сдачи.

– Нравишься мне, говнюк! – говорил прапор. – Все смотрим на Гринвича и завидуем! Такую надо иметь подготовку, такой характер! Понял, Абдуд Жамилов – лечитель баранов? Понял, Родственник-заика?

Илюша сжимал зубы. Он ненавидел тот день, когда брата вынудили пойти в военкомат. Родион учился на втором курсе и подавал большие надежды, Илья окончил школу и болтался без дела. До восемнадцатилетия оставалось полгода. Он ездил на аэродром и грезил службой в ВДВ. Наконец пришла долгожданная повестка. Толстая тетка-врач в медкомиссии просмотрела его историю болезни величиной с двухтомник «Войны и мира», лениво прощупала лимфоузлы и взглянула как на идиота:

– Ну, у тебя есть все причины для освобождения от службы. Куда собрался-то?

– Х-хочу в армию, – отрезал Илюша.

– О! Мы еще и заикаемся! Весело тебе там придется! – обнадежила тетка.

– Р-разберусь.

Илюше проштамповали военный билет и дали направление в парашютно-десантный полк под Вологдой (пятнадцать самостоятельных прыжков в школе ДОСААФ и блестящая характеристика сыграли решающую роль). А после побрили наголо, сделав похожим на молодую глазастую картофелину. Софья Михайловна увидела сына без шелковых локонов и схватилась за сердце. Покрывая поцелуями лысый череп, она со слезами причитала:

– Как же ты будешь там кушать, Илюшенька! Кто же тебе тефтельки на пару сделает, кто облепиховый морс сварит? А твой желудок? Вдруг опять обострится гастрит?

– Научится жрать сухую перловку и недоваренные сардельки, – веселился Родион, – забудет о том, что аленький цветочек, и станет уже мужиком.

Во дворе все посмеивались над таким перевертышем. По логике, в институте должен был учиться младший брат, а старший – месить себе подобных в армии. Родион отмахивался от друзей, как от назойливых мух, объясняя, что наличие силы и присутствие мозгов не являются взаимоисключающими факторами. А раз так, то терять два года на «ать-два» он не намерен. И если его чокнутый мосластый брат желает выпендриться, то это его сугубо личный выбор. И перо ему в зад – пускай сигает со своими парашютами ради не пойми чего, пока он, Родик, изучает физиологию и анатомию хомо сапиенс на благо страны и человечества в целом.

Но жизнь внесла коррективы в Родькины рассуждения. Танечка, та самая, в кровь дравшаяся за братьев в детстве, выкинула последний фокус: объявила Софье Михайловне, что беременна от Родиона, и потребовала немедленного замужества. Ее родители подтвердили и пригрозили расправой в мединституте. Гринвичи – мама с папой – не противились внукам, но Танечка, которая всю жизнь металась в муках выбора между старшим и младшим, то вскрывая вены, то тщетно пытаясь отравиться бисептолом, была, на их взгляд, не лучшей кандидатурой в невестки. Они вызвали Родиона на семейный совет и спросили, на месте ли у него мозги, если он решил переспать с известной во всей округе неврастеничкой и суицидницей.

– Ваще ниче не было, – возмутился Родион. – Ни разу, ни при каких обстоятельствах.

Все посмотрели на Илюшу. Он вскинулся и замотал бритой башкой:

– А че я??? Я-то п-при ч-чем? Я ч-че, к-кретин? Н-не б-было у меня с н-ней секса! Она же к-кривоногая и х-худая как д-доска!

– Скажи, пожалуйста, Сталлоне хренов! – поддел его Родик. – Когда тебе это мешало?

– М-мам, т-твоим з-здоровьем к-клянусь, я ее п-пальцем н-не т-трогал, – взмолился Илюша.

– Похоже, нас опять разводят, – заключила мудрая мама и уединилась с папой на кухне.

План был таков. На время медицинских проверок и возможных генетических разборок Родиону нужно было покинуть город. Пока все решали, как это устроить, Родик психанул, взял академический отпуск и сам явился в военкомат. Мама снова умылась слезами, а папа подсуетился, чтобы братья проходили службу вместе. Родиона обрили, еще больше подчеркнув его харизму, и вновь оба-два попугайчика-неразлучника – Крутыш и Картошка, Лоскутик и Облачко, Клякса и Карандаш, – ненавидя друг друга, стояли плечом к плечу на пункте сбора перед поездом в Вологду.

Родик и здесь оказался в своей тарелке. Физическая подготовка, учебный бой, километры строевой, рытье траншей и даже ночи на гауптвахте с пометкой «дерзил командиру» не вызывали в нем никакого стресса. Он крепко спал, хорошо ел, был вынослив в марш-бросках, неприхотлив в быту, мог свернуть любому нос и был в авторитете даже у «дедов». Под его прикрытием ходил и Илюша. Все знали: обидишь Родственника – Гринвич наваляет как за себя самого. И лишь в отрыве от земли ситуация резко поменялась.