Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий - Ларри Ян Леопольдович - Страница 95

— А будьте добры, товарищек…

— Ну? — остановился Кузя.

— Будьте добры сказать, как тут пройти до Прокофия Микулина.

— До кулака Прокофия? — переспросил Кузя и, оглядев с ног до головы незнакомца, кашлянул: — А ты кто ж такой будешь? Родственник или как?

Незнакомец кивнул головой:

— Вроде бедного родственника. В батраки приглашен…

— А-а! — протянул Кузя и, подумав немного, сказал: — С чего ж ты это вдруг надумал?

— В батраки-то? Да как сказать?.. Спортом решил заниматься. Очень уж меня тянет к физкультуре, когда в брюхе кишка за кишкой гоняется.

Кузя добродушно рассмеялся:

— Вострун, оказывается. Вот бы вам с Никешкой вместе…

Кузя почесал затылок и сказал:

— Не знаю, как тебя звать-то…

— Семеном Петровичем…

— Ишь ты, — удивился Кузя, — Семеном, да еще Петровичем. Длинный какой. Так вот, Семен, парень ты, видать, оборотистый, а нам таких подавай только… Ну, так… Как бы тебе это сказать… Однисловом, шагай за мной. Там тебе расскажут, что надо… я и сам бы рассказал, да язык-то у меня не тово… Не приспособлен к разговору… Больше насчет еды он у меня действует…

— С тобой итти? — нерешительно произнес Семен. — А кто тебя знает, какой ты есть человек. Может, ограбить думаешь дорогой. Может, последнюю блоху у меня сопрешь?

— Шутник, — засмеялся Кузя, — так пошли, что ли?

— Что ж с тобой делать? Итти так итти, как говорил один помещик, удирая в октябре из России.

Коммунщики сидели в бараке, хмуро переговариваясь о неудаче.

— Поймал я одного, — рассказывал Юся Каменный, — поговорил, конечно. Так и так, дескать, не хочешь ли с нами работать…

— Ну?

— Э, — махнул Юся рукой, — рази мало дураков среди нашего брата? Я ему одно — он мне другое. Сколь, грит, платите. Я ему: дескать, весь мир можешь забирать. А он грит: три рубля положите в месяц, — пойду, а так не согласен.

— Вот дубина!

— А я тут одного улещал, так тот еще дурнее оказался, — сказал Сережка, — у вас, грит, пока-то что будет, а тут два целковых в месяц будто из банка получаю.

— Глупый у нас еще народ!

— Верно! — усмехнулся Федоров. — А только за примером ходить недалеко.

Коммунщики вспомнили недавнюю ссору и замолчали. Никешка полез в карман за табаком и, виновато улыбаясь, сказал:

— На свете всего бывает… Конь о четырех ногах, да и то спотыкается, а несознательному на двух и оченно даже трудно.

— Кузя, главное, шумел… А мы что?

В это время распахнулась дверь и через порог шагнул Кузя, а следом за ним вошел Семен.

— Вот он! Легок на помине!

— Смотри, никак привел кого-то!

Кузя бросил шапку на топчан:

— Пятницу притащил!.. Знакомьтесь!

Семен снял с плеч мешок, положил его у порога и сдернул с головы приплюснутый картуз. Черные вьющиеся волоса упали на широкий лоб, под которым светились внимательные, немного насмешливые глаза.

— Добренького здоровья, товарищи!

— Здравствуй!

— Поставь мешок-то к столу. У порога мокро. Вымочишь еще что!

— Это верно! — подхватил мешок Семен. — Золото мокроты не любит. Плесневеет очень.

— Ишь ты, богатый, стало быть?

— Отцовское добро таскаю. Тысяча и сто тридцать семь блох, пуговица да вязальный крючок, полтора гвоздя да щетина порося.

— Разговорчивый какой!

— Не бойся, дядя, это не заразная болезнь!.. А между прочим, кто же вы будете? Народу много, а на столе ничего не вижу. Цыгана, что ли, похоронили?

Сережка подтолкнул Никешку в бок:

— Ну-ка, тяпни поострее! Пусть наших знает!

Никешка подумал и сказал:

— На крестины собрались, да вишь ты, младенца дождаться не можем. Загулял где-то с получки.

Все захохотали.

— Вот ишь вострый какой! — вскричал Миша Бондарь.

Но Семен только головой покачал:

— Эх, брат, у нас под Оренбургом от таких шуток верблюды горбатыми стали.

И все рассмеялись снова.

Так состоялось знакомство. А когда в бараке начали укладываться спать, Семен, стаскивая с ног сапоги, спросил деловито:

— Так я, значит, с Никешкой завтра за дровами еду?

— Эге! — сонно протянул Федоров и, закутавшись с головой в шинель, захрапел на весь барак.

Утром прибежала Пашкина мать. Увидев Федорова в крольчатнике, она подошла к нему и, поправляя на голове платок, сказала:

— Ты что? Сердишься на меня?

— Что ты, что ты, тетя? — замахал руками Федоров. — Да рази можно на тебя сердиться? Первая женщина, можно сказать, на деревне, а я стану сердиться. Наоборот. Мы тут все время к себе хотим пригласить тебя.

— Взяли бы да пригласили! — усмехнулась Пашкина мать. — Может, и пойду!

— Пойдешь? — удивился Федоров, делая вид, что ему неизвестно, зачем пришла Пашкина мать. — Хотя почему бы тебе и не пойти?.. Мы тут всегда говорили: Федосья Григорьевна, мол, умная баба. Не хуже любого мужика понимает, что мед слаще редьки. Уж ежели, мол, первой и войдет к нам в артель, — так непременно Федосья Григорьевна.

Польщенная этими словами, Пашкина мать так хорошо улыбнулась, будто расцвела вся. Резкие черты ее лица смягчились. По губам поплыла ласковая улыбка. Федосья Григорьевна вздохнула и сказала:

— Давно вижу, что дело вы тут делаете, и завсегда всем говорила: будет толк. Это хоть у кого спроси.

Федоров промолчал. Он знал, как костила коммунщиков Феодосья Григорьевна в деревне, как всем перемывала она косточки, но об этом решил забыть и не вспоминать никогда.

— Ну, а коли так, — весело сказал Федоров, — милости прошу к нашему шалашу.

Через несколько дней в артель влилось еще четыре семьи: родители Мишки и Кости, мать и тетка Семки, отец и дядя Петьки, отец и бабка Васьки.

— Вот оно когда пошло! — ликовал Федоров.

— Шесть пятниц на одной неделе! — подхватил Никешка, который с приходом Семена острил теперь чаще, чтобы удержать за собой славу как о самом остром на язык человеке.

Наступила осень.

В воздухе чувствовалась свежесть сентябрьских дней. По утрам купол неба был ослепительно-синий. В мягкий и нежный полдень горизонт затягивался туманной ласковой дымкой. Звездные ночи казались часто жуткими из-за далеких призрачных огней, пламя которых плясало там, где стога соломы горели на фоне горизонта желтым светом заката.

В эти дни на берегу озера с утра сновали взад и вперед люди, со скрипом подъезжали груженные лесом подводы. Крик, шум, гусиное гоготанье, отчаянный визг свиней, удары топоров, грохот бревен, ржание коней и мычанье коров сливалось в нестройный многоголосный гул и гудом каталось над берегом.

— Эй! Гей! Куда бревна?

— У-у-ух!

— Ми-ишка-а-а-а!

— Кадки да-вай-те-е-е!

— У-у-ух!

Под навесом стучали сечки. В больших корытах никла под сечками белокочанная капуста. И сечки, захлебываясь, приговаривали:

— Хуть, хуть, хуть, хуть! Так, так! Хуть, хуть, хуть, так, так!

В коровнике звенели ведра. Перед бараком возвышались стога сена, над которыми висели дощатые навесы:

— Па-ашка-а-а-а!

— Хуть, хуть, хуть, так, так!

— У-у-у-ух!

Около вольеров стояли корзины, полные моркови, можжевеловых ягод, молодой хвои и сена. Кролики беспокойно сновали вдоль изгороди, прыгая один через другого, образуя сплошной меховой поток, в котором словно волны подскакивали белые ангоры, коричневые гаванны, пятнистые горностаи, черно-огненные англичане, серебристые сиамы, светлые шампани, голубые венские и рыжевато-серые фландры.

Работу кончали при свете фонарей. Но, несмотря на горячку, ребята все же выбрали время, чтобы написать своим шефам письмо, в котором они рассказывали о последних переменах.

Вот что писали на этот раз ребята: