Пылающая для Древнего. Пепел (СИ) - Тит Лаура - Страница 58

Едва стихли ее шаги в коридоре, распахнул глаза.

Ее слова разворотили мою грудную клетку, раскромсали меня пополам своей жестокой правдой.

После ее слов в груди образовалась шипящая дыра. Своими руками я уничтожил между нами хрупкое доверие. Себя и ЕЕ. Закопал. Умертвил.

Каждая сказанная ею фраза, обжигала похлеще пламени трэпта, каждое воспоминание с ней разрывает меня на куски. Сколько ошибок я совершил, сколько боли принес своей девочке… и сколько будет еще…

А я ведь тогда поверил, что она меня ненавидела… что я ей настолько был противен, что выждав подходящий момент, она смогла убить нашу дочь, безжалостно растерзать…

От проносившихся воспоминаний меня передернуло, а я ведь хотел убить нашего ребенка, думая, что он рыжей гадины. Хотел сжечь ее вместе с матерью. Ненавидел их с того самого дня, как они пришли в мой дом.

Я не мог не смотреть на этот крохотный визжащий комочек и не думать о своей убитой дочери, о том, что она чувствовала, когда ее заживо сжигала женщина, которую я безумно любил… Любил даже после того, что она сделала…

Я пытался забыться… но все до мелочей напоминало о ней.

Ее запах въелся под кожу. Амара преследовала меня по ночам, ее шепот, ее зов… меня никогда не покидало ощущение ее присутствия… Мой зверь начал угасать без нее, не откликаться на мой зов, пока и вовсе не исчез в диких песках.

Я хотел вырезать ее из своих страшных мыслей. Презирал ее, люто ненавидел.

Я упивался безумием, и тянул всех за собой на смрадное дно…

Не признавал ни одну шлюху, что валялись у меня в ногах, мечтая утешить. Приручить, как дворового блохастого пса, потерявшего своего хозяина. Но всех ядовитых гадин я видел насквозь. От них разило извращеной дикой похотью, от их тел несло въевшийся грязью чужих рук. Это никчемная чернь, что прилипала к подошву сапог.

Я впустил Лату и ее ребенка в свой дом. Но я отказался впускать их в свою душу…

Одна-единственная ночь заставила проникнуть в мое дырявое сердце кричащую от страха в полном одиночестве кроху.

Иша с первых дней жизни, не могла лежать и минуты в руках Латы. В тех руках, что предназначались только для того, чтобы держать золотые кубки с вином, а не свою дочь во время жалобного плача.

Я помню ту злополучную ночь, как сейчас: раздраженный истерическим детским криком, доносящимся из самых дальних покоев, разозлившись, подскочил со своего места и ворвавшись туда под сильнейшим дурманом, лишь с целью, заткнуть этот крик навсегда… испуганно застыл над детской кроваткой.

Моя ладонь нависла над ее покрасневшем от натуги круглом милом личике.

Как только она почувствовала меня в ночной темноте, Иша распахнула свои заплаканные блестящие темные глаза, и внимательно начала меня разглядывать, пытаясь дотянуться своими маленькими короткими пальчиками до моей дрожащей ладони.

Эта рыжая дрянь отпустила всех слуг, оставляя мою дочь в полнейшей беспросветной тьме своей спальни… Когда посмотрел ей в глаза, мое сердце вздрогнуло, заныло от боли, как ноет отсутствующая часть твоего тела.

Той ночью я впервые взял ее на руки. Неумело, грубовато, со страхом сломать что-нибудь в этом крохотном теле. Она показалась мне такой беззащитной и хрупкой. Эти маленькие крохотные ручки, какими она так яростно дергала минуту назад, когда заливалась отчаянными слезами, тут же сжали мой палец, который я поднес к ее лицу. Моя рука казалась просто огромной в сравнении с ее головой.

Стоило только взять ее на руки, и прижать к груди, аккуратно придерживая ее маленькую голову все еще своей дрожащей широкой ладонью, как я чуть не зарыдал, как рыдают мальчишки, чьих матерей вздернули на столбах черной площади.

Тепло, шедшее от крохотного тела, впитывалось в мое тело, заживляло раны, что кровоточили день ото дня.

Я не проникся к ней глубоким чувство, но ощутил, как истосковался по любви. Как безумный голод по этому проклятому чувству пожирает меня изнутри, как и этого ни в чем неповинного ребенка.

Иша была не виновата, что я не желал ее от той дряни, что назвалась ее матерью. Я тосковал только по-своему убитому ребенку от той женщины, что меня предала… по тем мыслям, что не давали покоя.

Я бросал тоскливые взгляды на девочку и задавал себе одни и те же вопросы: какой бы она могла быть… какой был у нее запах… и какого цвета были бы ее глаза… Мои или Ее…

Шрам, нашел подходящие слова для Иши. Помог подобрать к ней особенный ключ. И вскоре я прикипел как к родной. Я решил отдавать ей всю свою накопившуюся и не израсходованную любовь, ту, что с каждым днем умирала в моей развороченной от горя грудной клетке.

Иша научила меня любить не той любовью, что эгоистично пожирает все на своем пути, оставляя пустые мертвые земли, а той, что медленно раскрывается прекрасным бутоном, источающим удивительный аромат. Мы стали с ней похожи в своей оглушающей тоске, в своей боли — двое изголодавшихся и жаждущих любви, мы взрастили ее в своих обреченных на одиночество сердцах…

Поднявшись, не спеша застегнув все пуговицы камзола, вышел на террасу, чтобы проводить взглядом удаляющийся силуэт любимой женщины и очистить голову от гнетущих мыслей.

Не произнося ни слова, дал отмашку стоявшему за спиной Рашиту, чтобы предупредил всех тэрнов к наступлению.

— Ничему так и не научилась даже после перерождения, — не поворачиваясь к Шраму, недовольно произношу я, сцепив руки за спиной, широко расставляя ноги.

— Иш, а если все пойдет не по плану? — он подошел ближе к молочным перилам, наблюдая за моим напряженным взглядом.

— Ты лишишься головы, — серьезно ответил ему, не раздумывая ни минуты над своим ответом. — Если все пойдет не по плану… то ты сделаешь все, чтобы они остались в живых!

— Я не уверен, но думаю, что твой план БЕЗ ТЕБЯ в этом списке «проблемной» не понравится.

Сощурив глаза, повернулся к нему:

— Это приказ, а не просьба, — с прежним спокойствием глухо сказал ему.

— Понял, — кивнул он, нервно растирая свои огромные ладони мозолистыми пальцами.

— Он не тронет дочь, — тихо сказал ему.

Эти слова Шрам должен был услышать.

Мужчина нахмурившись безмолвно кивнул.

Поднял глаза к небу, наблюдая, как над горизонтом заходит диск яркого солнца. Перевел взгляд на хмурого друга.

— Пора… Скажи всем, что мы выдвигаемся!

Мой тон ему не понравился.

Шрам отвёл взгляд, понимая, что ничего хорошего нас не ждет…

И он был прав…не ждет…

Глава 42

Витар задумчиво смотрел на сидящего перед ним мальчишку.

Его переполняла злость, когда он смотрел на своего сына.

Бегущая по его жилам отравленная кровь его матери-шлюхи лишь позор для их рода.

Этого он не допустит, как однажды допустил его отец…

Едва видимый кивок головы, и тэрн Вашт, все это время стоявший за спиной его сына, испарился, оставляя их наедине.

Дрид такой же слабый и вспыльчивый, как и его мать.

Он и сам виноват… Не надо было брюхатить эту шлюху.

Всё неправильно.

Ему нужна сильная женщина, которая родит ему здорового и сильного ребенка. Его наследника.

И он знал, кто ею будет…

Осталось лишь немного подождать…

— Подойди, — подозвал к себе сидящего на полу мальчишку, раздумывающего над стратегической игрой.

— Да, отец, — золотоволосый мальчишка невысокого роста, немного сутулясь, осторожно взглянул на него.

Темно-карие глаза яростно блеснули, но тут же погасли, увидев расчетливый и холодный взгляд отца.

Витар видел и чувствовал его ненависть к себе. Маленький дикий волчонок. Чего еще можно ожидать от нежеланного и слабого ребенка?..

Дрид, кипя от злости, словно уже мог читать его мысли, стиснул зубы, позволяя себе отвернуться от Витара.

Мальчишка, склонив голову над самодельной картой диких земель, держа в руке деревянного тэрна, продолжал обдумывать следующий решающий ход в своей битве.

Снова ослушался…

Порка его только раззадорила, сделала еще более неуправляемым. Но пару капель специальной настойки на его незажившие раны, и спесь в миг с него слетала.