Август, воскресенье, вечер (СИ) - Ру Тори - Страница 12

— Бывай, Ходорова. С наступающим.

* * *

Глава 12

Опьяняющий запах черемух и не воплотившееся в реальность намерение схватить Ваню за руку напрочь отключают мой здравый смысл.

Волков уже в десятке шагов от импровизированной скамейки, одергивает пиджак и поправляет ворот рубашки, и меня скручивает приступ панического страха — если он уйдет, мы уже не сможем нормально общаться. И даже то, что он обнаружил мое тайное место для медитации, а я застала его здесь со снятой броней и в полном раздрае, вдруг воспринимается мною как знак свыше.

Пока все еще окончательно не похерено, я вскакиваю и окликаю его:

— Вань, подожди!

Волков оборачивается.

— У тебя есть пара минут? Надо поговорить. Это важно!..

— Окей… — он вразвалочку возвращается и опускается на бревно, я плюхаюсь рядом.

В его взгляде нет вражды или надменности — только немой вопрос и терпеливое ожидание, и от повисшей тишины закладывает уши. Сердце мечется в груди, мне до ужаса жалко себя, и в горле першит от осознания: этот отстраненный бледный парень стал для меня самым желанным трофеем…

— Так о чем поговорим, Лер? — напоминает Волков, и я выдыхаю:

— Скажи… Если я не вхожу в круг твоих интересов, зачем ты все время подставляешь меня?

— Споры о методах и точках зрения — это не подстава, а научная дискуссия.

— Но ведь сочинение для Бобковой написал ты! Ты решал за нее те гребаные задачки, ты воспользовался родством с Анной Игнатовной, договорился с новым директором, и Ингу назначили ведущей праздника, а меня задвинули на десятый план!

С каждой моей фразой его лицо каменеет, а я вдруг начинаю сомневаться в собственной адекватности.

— Лер, у меня даже близко нет такого влияния. И не настолько прокачанный уровень знаний, чтобы делать домашку за Ингу. Ты сама провозгласила себя лучшей. Но, объективно, это не так.

— А кто тогда лучший? Инга твоя? — Я огрызаюсь, однако он остается невозмутимым:

— Да. У нее просто не было возможности себя показать. Она сама все это делала, и классная по собственной инициативе решила ее поощрить. Она рубит в большинстве предметов и много читает. А еще она добрая и прикольная — у меня было время многое с ней обсудить и узнать, чем она живет.

В груди печет от невыносимой досады, и я усмехаюсь:

— До тебя эта уродка пикнуть не смела, а теперь обнаружила суперспособности. Только активизировались они почему-то после твоего появления в школе.

Волков морщится, будто от меня завоняло чем-то отвратительным, и я, кажется, тоже улавливаю этот душок.

— А ты не догоняешь, почему, да? Не догадываешься, что все боялись лишний раз высунуться, чтобы ненароком чем-то тебя не задеть и не спровоцировать проблемы с троицей этих отморозков⁈ Может, расскажешь, как они передразнивали ее, орали и не давали ей отвечать? Или как ты за любое непослушание топила в толчке ее вещи?

Он так близко, что запросто мог бы меня обнять, но вместо этого лезет в мою наглухо замурованную душу и пытается вывести на чистую воду, а я не готова к такому повороту событий.

— Рюмин твой — красавчик? — Волков до хруста сжимает кулаки. — А считают ли так бедные пацаны из младших классов, с которых он трясет деньги? А, может, ты красотка? Особенно когда бьешь и унижаешь девчонок, проходишься по их внешности и пускаешь грязные сплетни?.. Я никого ни к чему не принуждаю, но, как только появилась альтернатива, многие люди предпочли дружить с нами. Не задумывалась о причинах такого выбора?

Я застываю с открытым ртом и наконец понимаю, какой природы перемены привнес в нашу школу Волков. Он научил ребят не бояться. Жизнь большинства наладилась, что-то рушится только внутри меня… А он, глядя в упор, продолжает:

— Ты присвоила себе право решать, кто достоин счастья, а кто — нет. И тебя жестко триггерит, когда успеха добивается кто-то другой. Вы установили здесь гнилые порядки, но я уже видел такое в масштабах отдельной школы и подписываться под ними не собираюсь.

Каждое его слово здоровенным гвоздем вонзается в мою спящую совесть. Лера-заноза корчится в муках, и забитая маленькая Лерочка, сгинувшая в толще лет и памяти, оживает и затравленно выглядывает из темного потайного угла… Но стерва во мне не сдается, и я аплодирую:

— Браво. Вот это речь. Ты еще и душнила сотого уровня! Ты снова пытаешься достать меня и втоптать в грязь. Тебя это заводит, Волков?

— Пока достаешь меня только ты, — сокрушенно вздыхает он. — Видит бог, я к тебе не лез. У меня своих проблем по горло. Мне нужно помогать маме ухаживать за бабкой, нужно доучиться и больше не вляпываться в дерьмо. В моих планах нет романтики. А уж тёрок с кем-то — и подавно. Ты не лучшая. Я не лучший. Нет никаких «лучших» и «худших», все имеют право на нормальную жизнь. Не цепляйся к нам, Ходорова, мир не крутится только вокруг тебя.

Он замолкает и что-то мучительно выискивает в моем лице. Поток болезненно-яркого света прорывается в душу и вот-вот вытеснит из нее вековую пыль, но я тут же мысленно захлопываю форточку. Если при нем выпущу эмоции из-под контроля — точно умру.

И я упрямо нарываюсь:

— Это не меняет того факта, что твоя Инга — зашуганная чмошница!

— Только сунься к ней, и будешь иметь дело со мной.

Кажется, в этот миг он готов меня удушить, и я его — тоже. Я всегда ломала понравившиеся игрушки, если другие дети отказывались их мне дарить…

— Давай, пока, — он встает и отваливает. Я опять все испортила, и вернуть его расположение мне теперь поможет разве что чудо.

— А-ах! — я зажмуриваюсь и, не жалея голубых джинсов, падаю как подкошенная. Лежу на вытоптанной земле в окружении грядок и кустов сирени и жду — если Волков такой благородный, он меня здесь не бросит, а если бросит, у меня будет шикарный повод презирать его еще больше. Я даже надеюсь на второй вариант развития событий, но шаги приближаются, жесткие ладони, вызывая россыпи мурашек, стискивают мои бока, и аромат миндального латте и карамели сводит с ума. Волков легко меня поднимает, но его объятия — горячие, надежные и непостижимые, как космос, чересчур скоро размыкаются. Он устраивает меня на лавке, садится на корточки и легонько похлопывает по щекам:

— Эй… Ты жива? Это обморок? Как ты себя чувствуешь?

Сквозь неплотно сомкнутые веки я наблюдаю за его встревоженным лицом, ловлю чистый кайф, ликую и наконец изображаю возвращение сознания. Хлопаю ресницами, глупо улыбаюсь и вдруг… проваливаюсь в его обалденные глаза. Они больше не черные — в ярком свете вышедшего из-за туч солнца они мерцают золотыми крапинками и отливают янтарем.

Я и вправду близка к эвакуации души, а Волков растерянно моргает и хватает воздух ртом. Зрительный контакт прерывается.

— Ты же не думаешь, что я повелся на этот дешевый развод? — криво ухмыляется он и, отпрянув, без стеснения ржет. — Это довольно тупо. Прямо как в мамкиных корейских сериалах. Ходорова, что ты творишь?

— Да пошел ты! — я изо всей силы бью его кулаком в плечо и, подцепив ремешок сумки, спасаюсь бегством.

* * *

Глава 13

Вторые майские выходные я люблю намного больше, чем первые — пусть в календаре их разделяют всего несколько дней, но природа за это время окончательно просыпается, и люди, ощущая терпкие, будоражащие ароматы цветения, тоже впадают в состояние измененного сознания и странную эйфорию.

Я встаю рано утром — с воплем петуха, и, кутаясь в старую ветровку и выдыхая облачка пара, тащусь в погруженный в предрассветные сумерки палисадник. В клумбах проклюнулись острые стрелки первых всходов, и бурно попер сорняк. Влажная из-за недельных дождей земля не нуждается в поливе, но я рыхлю ее и, по мере сил, избавляю растения от неприятного соседства.

Но, как только из дома Волковых начинают доноситься голоса и шаги, сворачиваю садовые работы и ухожу к себе.